В связи с губернаторством Аристарха Иваныча нам пришлось переехать в городской дом, ранее принадлежавший какому-то несчастному дворянину, запутавшемуся в долгах; после смерти дом перешел государству. Выстроен он был в той вычурной манере, которая свойственна только нашему отечеству: остов дома напоминал Польшу, фронтон – Голландию, а кнорпельверки[26] были прусские; из-за нехватки денег стройка шла несколько поколений, и каждый новый владелец добавлял в архитектурный прожект моду своего времени. Нам понадобился не один день, чтобы привести химеру в жизненное чувство, вешая занавеси и выветривая стойкий запах гноя; с этой целью Лаврентьевна набивала подушки душистой травой.
Она поминутно ругалась: Аристарх Иваныч ввел в новом доме английское правило пить чай с сахаром в пять часов[27]. По его замыслу, на сии чаепитии должны были приходить чиновники и местные дворяне, чтобы в свободной манере обсуждать устройство губернии. Однако в назначенный день явился только секунд-майор Балакирев с колодою карт.
– Тоскую я, Еристанушка, по боевому делу, – сказал кригер. – Хоть бы война какая уже началась, пусть даже и с китайским императором.
Аристарх Иваныч отвечал цитатой из природного англичанина Круза: ежели бы московиты затеяли войну с Китаем, они бы победили его за три дня.
Каждое утро теперь он уходил в управу, где пытался хоть как-то наладить губернские дела; в первую очередь Аристарх Иваныч собрал свою канцелярию и объявил, что с сегодняшнего дня не потерпит никаких взяток под видом невинных подарков.
– Если я увижу у кого-то сахарную голову, я тому эту голову на место его башки вставлю…
Это сделало канцеляристов заклятыми врагами его, а вслед за тем и купцов, подносивших в управу эти подачки.
Мне было к тому времени одиннадцать лет; Аристарх Иваныч, памятуя о своем желании вылепить из меня просвещенное существо, стал преподавать мне начала истории и географии. Более всего меня увлек древний Рим; я представлял себя сражающимся на стенах Карфагена и был крайне разочарован, когда Аристарх Иваныч пояснил мне, что никакого Карфагена давно нет, что римляне разрушили город до основания, а руины засыпали солью, чтобы на них ничего уже не выросло.
Новая должность его сделала эти уроки редкими, а учителя еще более требовательным. Я жаловался, что Аристарх Иваныч спрашивает у меня то, чего он не задавал.
– Сам читай, не маленький уже, – буркнул он, бросив на стол ключ от книжного шкафа.
О услада ума! Каждую книгу из той вивлиофики я могу и сейчас с закрытыми глазами воспроизвести по памяти: вот Тилемахида, вот Лукиановы разговоры мертвых, вот Даржанс, немецкое издание Свифта, Том Ионес, Дайра, Селим и Дамасина, Деразас и Мендоса, Мирамонд[28], – книги эти так непохожи были на окружавшую действительность; я чувствовал, как в груди моей бьется сердце, а некий голос зовет в далекие страны и моря.
Тем временем дела Аристарха Иваныча становились все хуже и хуже. Дворянство и купечество откровенно бойкотировали все его распоряжения: о постройке дорог, о развитии речного судоходства, об устройстве училищ; причиною всему был его дурной нрав.
Трудности Аристарха Иваныча разрешил, как и всегда, впрочем, Степан, тайно собравший самых богатых купцов в таверне и разъяснивший многочисленные выгоды, которые сулило им участие в губернских делах. Ораторское умение его было в тот день воистину Цицероновым: отыскав больную рану, он бил в нее до тех пор, пока противник не признал себя побежденным.
– Вы только подумайте, што будет, ежели вы и дальше станете зарывать свой талант в землю. Вы не дадите денег на дороги и училища, а сосед ваш, другой купец, даст, и через десять лет он будет с жиром, а вы – с пшиком; и тогда вы придете в управу и спросите: почему этому все, а мне ничего, а я вам отвечу: потому што он первым распознал выгоду союза с государством, а ты не распознал; ты продулся, товар твой теперь никому не нужен, сбрось его в реку на корм рыбам; дети твои пойдут с протянутой рукой по миру, ибо ты был глуп, а сосед твой был умен…
Для пущей убедительности своей интриги Степан приказал мне безбожно врать купцу Лодыгину, что купец Бухарев дал денег на лодочную станцию, а купцу Бухареву говорить, что Лодыгин пожертвовал на строительство семинарии. Я не только сделал это, но и подговорил сделать то же своих детских приятелей. Успех предприятию был обеспечен; казна пополнилась деньгами, а я получил первую в своей жизни награду – сахарного леденца, который мы с друзьями весь вечер лизали по очереди.
