– Поеду, конечно!
Разные картины представлялись мне. Осада Трои мешалась в моем воображении с Азовским сидением, а сам я был попеременно то Сципионом Африканским, то Бовой-королевичем; вот, я еду по степи на лихом коне, мушкет на ремне за спиной, с казацкой саблею на боку; навстречу мне Полкан, в сопровождении мунтьянского воеводы Дракулы и Сифа, царя египетского[36]. «Требуем от тебя, Семен Мухин, – говорят Сиф, Дракула и Полкан, – чтобы ты поклонился турецкому падишаху и признал величие магометанской веры». «Нет, простите, господа, – отвечаю я. – Не могу я принять магометанской веры, ибо я по рождению русский человек; Магомет запрещает вино; а русским без вина никак нельзя…» – «Какого же ты хочешь вина? – спрашивает Полкан. – Мадеру или мальмазию?[37] У меня есть скатерть-самобранка с любою едой, известной прогрессивному человечеству…» – Мунтьянский воевода вынимает свой двуручный меч и начинает сражаться со мною, жестокая улыбка играет на его окровавленном лице; но вот мы уже бросаем оружие на землю, братаемся и клянемся вместе воевать против турок. Вот я уже на корабле. Буря внезапна вдруг возмутила небо и море. Галера моя разбита штормом. Я, подобно Мирамонду, цепляюсь за какую-то доску, мальтийский капитан кидает мне веревку и оказывает гостеприимство; вот чудесные страны и диковинные народы. Вот Алжир и Марокко, усеянные трупами пиратов и наложниц, вот прекрасный Гудзарат[38]; тамошняя султанша оказывает мне дипломатический прием. «Я королева Шахразада, – говорит она, – гудзаратская султанша, индийская царица. Войди в мои покои, Семен Мухин! Но помни, казак, если твои исторические анекдоты меня не удовлетворят, я стану лягушкой и женой Кащея…»
– Сенька! – кричит Аристарх Иваныч. – Сапоги готовы?
– Готовы, – недовольно отвечаю я.
В то же время я слезами и враньем убедил фурьера Данилу научить меня стрелять из мушкета. Однако ж не успел я поднять ружье, как на амбулакрум внезапно нагрянул секунд-майор Балакирев, обычно занятый у Аристарха Иваныча составлением диспозиции и мадерой.
– Это почему без моего ордера делается? – заорал секунд-майор. – Кто разрешил порох впустую переводить? А ну как нагрянет неприятель, а у вас вся полка засажена!
– Никак нет, ваше высокоблагородь, – отвечал фурьер. – Чистим мушкеты каждый день. А мальчонка, вот, изъявил желание… в память об отце, так сказать…
Секунд-майор подошел ко мне, нелепо застывшему, подобно статуе Мессершмидта[39].
– Хочешь мушкатером быть? – строго спросил он.
– Хочу, – отвечал я.
– Тогда по науке делай всё! – он протянул мне другое ружье. – Сам заряжай, не барчук! На полувзвод ставь! Полку открывай! Патрон кусай! Сыпь! Приклад на землю ставь! Сыпь! Что, руки коротки? – на этих словах солдаты засмеялись. – А ты на камушек встань… Шомпол! Шомпол вынимай! Куда ж ты его на землю-то бросаешь, оголец! В ложе шомпол назад приткни. Да не тряси руками! Дай сюда! Вот так! Теперь к плечу приклад! Тяжело? А ты как думал, легко солдатом быть? Авантюрок захотел? Служить матушке императрице – вот единственно приличная русскому человеку авантюра… Целься! Куда целишься? В полотно целься! Или хочешь сам себя поубивать? На взвод ставь! Ниже, еще ниже, не по галкам, чай, стрелять собрался… Пли!
Я выстрелил. Горький дым с полки окутал меня, приклад стукнул по плечу, я закашлялся. Все вокруг снова засмеялись.
– Добро! – прищурился секунд-майор. – Жаль только в цель не попал, по кустам смазало. Ну всё, хватит с тебя на сегодня. Ступай домой, завтра придешь.
Так, день за днем, неделя за неделею, месяц за месяцем, текло время. Каждодневно под наставничеством секунд-майора Балакирева я стрелял из мушкета, не попадая в цель и вызывая всеобщий смех.
Турки и в самом деле осенью[40] объявили России войну. Но в наших краях было спокойно; злые татары не приходили. Богатырские подвиги, которые я нарисовал в своей мальчишеской голове, тускнели под тяжестью бытовых нужд, мытья тарелок и чистки потатов, в том году уродившихся в немыслимой пропорции.
В минуты вольности я часто бродил по городским окрестностям, оврагами, вдоль реки, полностью погрузившись в свой внутренний мир, размышляя о том странном случае, когда меня ударило молнией. Должен ли я рассказать об этом случае Степану или Аристарху Иванычу? Наверное, так и следовало сделать. Но я переживал, что в этом случае меня не возьмут на войну. В самом деле, зачем на поле брани странный, больной человек, которому нельзя поручить пушку или ружье? А вдруг он начнет стрелять в своих? Вдруг к полку явится фельдмаршал или даже сама монархиня Екатерина, а человек выхватит пистолет и выстрелит ей прямо в сердце? Нет, нет, ничего такого говорить не нужно…
В этом задумчивом состоянии я добрел однажды до старой крепости, где я любил играть в войну со своими детскими приятелями и где меня завербовал в пажи Аристарх Иваныч. Теперь здесь стоял небольшой гарнизон, внимательно созерцавший окрестность: не скачет ли где татарин с кривою саблей.
