Я лег назад в гроб и закрыл глаза. Этого не может быть, подумал я. Всё, что я вижу, это лишь болезненный бред, порождение моих собственных мыслей, и чтобы прервать этот бред, я должен сейчас, во сне, по рецепту Станислава Эли, попробовать уснуть. Тогда я проснусь.
Но едва я успел подумать о том, как кто-то тронул меня за плечо. Я осторожно приоткрыл один глаз. Нависая надо мной, у крышки гроба стояли Аристарх Иваныч и Федор Эмин.
– Куда это ты собрался? – покачал головой Аристарх Иваныч. – Я тебя никуда не отпускал. Тебе нужно прочитать еще много книжек в моей вивлиофике и проспрягать глагол to be. Давай, повторяй за мной: I am, you are, he is…
– Быть или не быть, – задумчиво проговорил я. – Интересная получается контроверза. Жить ли достойной человеческой жизнью или же влачить жалкое существование, не бороться, не сражаться ежеминутно за свое естественное право бытия, а плыть по течению и умереть, в конце концов, как жалкая тварь…
– Мы все не умерли, а были убиты, – сказал, как бы оправдываясь, Эмин, – и погибли по вине черного человека, твоего приятеля… Я умер, потому что предал русскому правительству секретные карты, а Аристарха Иваныча убили подкупленные Магометом пугачевцы…
– Он мне не приятель, он враг мой, – отвечал я. – Слушайте, а почему с вами нет Татьяны Андреевны? Ведь она тоже погибла, там, в Татищевской, я видел…
– Да вон же она, – сказал Аристарх Иваныч, – бродит у гроба…
Я опять высунул голову из своей могилы. Татьяна Андреевна, действительно, стояла рядом, в венке из разноцветных полевых цветов, и в руках ее тоже были цветы.
– Это сон-трава, – сказала она, показывая один цветок. – Его еще называют ведьмино зелье или перелеска…
– The fair Ophelia! – воскликнул я.
– No, no, he is dead: go to thy death-bed[333], – печально улыбнулась Татьяна Андреевна. – Не вставай, не надо…
– Я не могу, – сказал я. – Я должен, должен встать и вернуться к жизни. Должен воскреснуть и устранить его, и еще рассказать Румянцеву о заговоре княжны Таракановой. Все беды на земле только оттого, что люди ничего делают, а просто стоят и смотрят, как убивают и мучают других людей. Это и есть зло, недеяние, равнодушие, желание спрятаться в тени в летний день тяжелой пахоты. Это ведь так просто – ничего не делать, изображать, что ты больной или мертвый, развлекаться, танцевать, играть в карты, лишь бы ни за что не отвечать.
– Ежели ты решил воскреснуть, – Татьяна Андреевна бросила на землю цветок и протянула руку к моей груди, – нужно вырвать у тебя сердце. У тебя в груди застряла пуля. Можно вырвать сердце, и тогда пуля не причинит тебе вреда. Конечно, сердца уже не будет, но можно жить и без сердца. Большинство людей живет без сердца – и ничего…
– Да, давайте так и сделаем! – закричал Аристарх Иваныч. – Ребята, держите его за руки!
– Вы с ума сошли! А ну, пустите!
Эмин и невесть откуда выбежавший калмык Чегодай схватили меня за руки, Аристарх Иваныч прижал ко гробу мои ноги, а Татьяна Андреевна всё продолжала тянуть ко мне свою бледную и тонкую кисть.
– Пустите, кому говорю!
Белая рука вонзилась мне в грудную клетку и стала зачерпывать мое сердце, как зачерпывают воду ковшом. Я закричал, но было уже поздно: смолянка выхватила из меня кусок красного мяса и стала совать его мне же под нос, приговаривая, что теперь всё обойдется, и очень скоро мне станет легче. Я умираю, сказал я сам себе, всё напрасно. Мои глаза снова закрылись.
Княжна встретила меня в восточном образе, в широком муслиновом платье-сорочке с наживотником, застегнутом стык в стык и скрывавшем фигуру, robe a la Turc[334]; это был тогда самый писк моды. В комнате дымился кальян и еще какие-то азиатские благовония, все вокруг было обставлено предметами из турецкого быта: сафьяновая оттоманка была призанавешена кисейными шторами с бахромой и кистями, как бы приглашающими внутрь, к амурному свиданию, две скрещенные турецкие сабли на стене означали, очевидно, воинственный характер хозяйки, а дорогие персидские ковры изображали падение Константинополя и Каллиполя, явно намекая на имперский размах ее помыслов и стремлений.
– Сегодня день поминовения моего персидского друга, – княжна вытерла натужную слезу в уголках раскосых глаз. – Он трагически погиб в мутных водах Евфрата. Давайте в память о нем раскурим кальян.
Я вздохнул, сел рядом с княжной, поджал под себя ноги и стал вбирать в себя вонючий дым. Это был не кальян, а опий. Княжна смотрела на меня и улыбалась, как улыбается повар, только что подложивший отраву в блюду своему королю.
– Я хочу спросить у вас об императрице Екатерине, – Тараканова развернула веер, внешне как бы китайской работы (всё подделка в этом доме, подумал я). – Поддерживаете ли вы ее начинания в области просвещения и вольности дворянства?
