– Стой, кто идет? – услышал я голос фурьера Данилы. – А ну назови секретное слово, или буду стрелять…
– Святой Тихон живет в дупле, – обрадовался я. – А какой отзыв? Может быть, вы татары, захватившие крепость…
– Святого Лавра едят вши…[41] Ба, да это сам Симеон Симеонович Мухин собственной персоной! Гляньте-ка, братцы, кто к нам пожаловал…
В дальнем углу крепости, невидим для посторонних глаз, горел небольшой костерок. Мне дали солдатской каши, не спрашивая, голоден ли я. А поскольку я и в самом деле проголодался с дороги, то уплетал кашу за обе щеки. В свете костра мир приобрел иные очертания, и лица окружавших меня солдат представились мне особенно ясно.
Надеюсь, любезный читатель, ты не сильно разгневаешься на меня, ежели я предложу твоему вниманию несколько солдатских портретов, списанных с натуры. Я понимаю, что ты жаждешь дуэлей и приключений… Обещаю, их время придет. Но сейчас я должен отложить в сторону отвертку, приводящую в действие сюжетный механизм, и взять в руки кисть, ибо никто, кроме меня, сих портретов не нарисует. Вельможи заказывают тысячами свои портреты, жен своих и детей, а кто нарисует бесплатно простой народ? Только тот, кто может разглядеть в сем народе добро и правду, которых давно лишено дворянское сословие.
Мои мушкатеры были самые обычные мужики, и к военной службе относились так же, как любой мужик относится к грубой работе. Фурьер Данила был опытный солдат, прошедший еще немецкую войну. Было ему уже далеко за сорок. В бытовых вопросах ему не было равных: как разводить огонь, какую кашу варить, как правильно ставить вагенбург[42]; казалось иногда, он просто живет обычной мирной жизнью, что он плотник, или конюх, или повар, но только не военный человек. При этом о довоенной жизни своей он молчал; кажется, у него не было ни дома, ни семьи; все его рассказы были рассказы из походной или казарменной жизни, он даже иногда рассказывал что-то о себе и своих родных, но при этом врал, подменяя имена и места действия: «был у меня один приятель», говорил он, потом запинался и, смущенно подкручивая вниз усы, добавлял – «в одном полку». Усы остались у него от прежней службы в гренадерской роте. И хотя по уставу усы мушкатерам не положены, а положены только гренадерам, Даниле было разрешено усы оставить, в знак признания особых заслуг.
Кащей был придурковатый, но добрый тип, чисто Сааведров Дон Кихот. Он был старой веры; крестился двумя перстами, носил на груди литую медную иконку. Он регулярно молился «за упокой святой души царя Петра Феодоровича». «Вот был анператор, эт я понимаю, – говорил он. – Истинную веру народу возвратил: бороды носить разрешил, одёжу христианскую, старцев из-за границы вернул. Не то что Катька». В солдаты Кащея забрили именно при Екатерине. Староверы кинули жребий, кому идти в армию, один на триста человек. Выпало идти Кащею.
Коля Рядович был из купеческого сословия. Колин отец был первостатейный мануфактурщик, торговавший по всей России сукном и каразеей[43]. Он уже было записал сына в государственную службу и в университет, однако ж когда отец умер, мануфактуры в нарушение всех человеческих и божеских законов перешли к другому купцу, а Колю хитроумно отдали в солдаты, чтобы сей новоявленный Гамлет не мешался под ногами, а сгинул без вести на войне. Когда дошло дело до рекрутчины, у него не нашлось и трехсот рублей, чтобы откупиться, все деньги были пущены в оборот.
Самый младший мушкатер, Юшка, был просто пастух, который не уследил за скотиною, забредшей на господское поле. Его приказали бить плетьми, но он вырвался, сбежал и сам избил пастушеским кнутом своего помещика, да так удачно избил, что помещик две недели лежал в постели под присмотром немецкого доктора. Юшку поймали и немедленно отправили в рекруты как оказавшегося в великой предерзости. Впрочем, он и в армии вел себя по-разбойничьи, перечил офицерам, пил и ругался. Невысокого росту, веселый, злой, он почему-то часто нравился женщинам.
– А я вот хочу маркизом быть, – мечтательно сказал он, глядя на пламя костра и на кашу, которую я доедал. – Сидишь себе на завалинке и квас пьешь. Солнце печет, мухи летают, а ты – маркиз!
Все одобрительно закивали головами; описанная Юшкой утопия всем понравилась.
– Маркизы вовсе не такие, – говорю я. – Маркизы ходют с саблей и тычут этой саблей в неприятеля; такоже читают дамам поэтические вирши и танцуют галантную Индию[44].
– Неужели ж они совсем кваса не пьют?
– Представь себе, не пьют.
– Чево же они пьют?
– Вина разные пьют. Мадеру, например, или мальмазию.
– А ты сам-то хотя бы одного маркиза видал?
– Конечно, видал, – под общий смех сказал я, припоминая «Тилемахиду». – Был он в ризах, подобных радуге, а власы его источали амвросийную вонь…
– Ну, умник! Ученый! Галанская Индия!
Все посмеялись надо мною еще раз, а потом начали обсуждать злоключения Коли Рядовича.
– А правда ли, Коля, – насмешливо спросил Данила в десятый, а может быть, и в двадцатый раз, судя по тому нарочитому тону, с которым это было сказано, – что ты мильонщик?
