Ах да, я забыл упомянуть себя. Я, как вы помните, мичман Войнович, влюбленный в вас молодой человек, черногорской нации. Черногория – это такая небольшая страна рядом с Рагузой, где вы жили некоторое время и где я впервые услышал ваш голос; вы в бешенстве кричали по-немецки из окна французского консульства. А вы, вы княжна Елисавета Тараканова, профессиональная авантюристка; ваше истинное имя никому не известно; известно только, что вы долгое время были агентом Королевского секрета, выполняя по приказу графа де Брольи различные мелкие поручения; со временем вы освоили эту азбуку и перешли к взрослому чтиву; вопрос исключительно в том, понравится ли вам книга, которую написал я, ваш персональный Иуда.
Ужин заканчивается; мужчины садятся играть в карты, женщины весело щебечут, обсуждая какие-то яблочные пироги, а вам вдруг становится грустно, и вы выходите на балкон, чтобы вдохнуть свежего морского воздуха, впустить его в свою грудь и в свой ум, и насладиться этой жизнью, может быть, в последний раз. Здесь, на балконе, вы как бы случайно сталкиваетесь со мной.
– Алиенора, – говорю я тихим шепотом, – послушайте меня. Послушайте меня очень внимательно. Вы должны уехать отсюда, и как можно скорее. Поверьте мне, поверьте моему измученному сердцу. Я люблю вас. Не улыбайтесь так, и не смейтесь, я знаю, что говорю: уедемте вместе, куда угодно, хотя бы в Швейцарию, к водам Женевского озера, где несчастный Сен-Прё встретил г-жу де Вольмар[377], но сегодня, сейчас. Потому что завтра будет уже поздно…
– Алекс, – отвечаете вы, – вы очень милы и талантливы, но вы же совсем еще мальчик… Я знаю, вы постоянно стоите под моими окнами, в ожидании встречи с возлюбленной, как трубадур, как Сирано де Бержерак…
– Я не мальчик, моя княжна, – сержусь я. – Я уже многое видел; я брал Бейрут, я дрался на дуэли, из-за вас…
– Алекс, – говорите вы, – не нужно; завтра я стану графиней Орловой… Я понимаю муки вашего сердца; я уверена, вы еще встретите ту, которая ответит вам взаимностью. Но такова моя судьба, вы знаете: я не могу идти против звезд, против этой кометы… Так было начертано на небесах…
– Тогда, – говорю я, – оставьте мне хотя бы поцелуй… Поцелуйте меня, в последний раз, чтобы я помнил этот вечер, навсегда, до конца своих дней; чтобы люди, которые однажды раскроют книгу о вашей жизни (а таких книг, я уверен, будет написано немало) сказали бы: все в этой книге было хорошо, но более всего мне запомнился поцелуй, в кульминации романа…
И вы целуете меня, и обвиваете руками мою шею, и я чувствую, как бьется ваше сердце, и вздымается ваша немецкая грудь, затянутая в корсет, и все внутри меня переворачивает от неземного блаженства, которого не может поколебать даже легкая усмешка Алексея Григорьевича, силуэт которого я замечаю краем глаза за холодною гранью оконного стекла.
Пугачева казнили холодным зимним утром, в Москве, на Болотной площади, почти там же, где я в первый раз встретил его. Всю ночь священник уговаривал его покаяться. Наконец, его вывели на площадь, закованным в кандалы. Все вокруг было забито безмолвствующим народом: площадь, все примыкавшие к Болотной улицы, каменный мост, люди сидели даже на заваленных снегом крышах окрестных домов, согнав оттуда вечных московских галок. Все было оцеплено войсками. «Ты ли донской казак Емелька Пугачев?» – громко спросил его, по регламенту, обер-полицмейстер. – «Так, государь, я донской казак, Зимовейской станицы, Емелька Пугачев», – отвечал он. Стали читать приговор. Я увидел вдруг, что Пугачев стоит в онемении, и только молится и крестится; этот чернобородый и гнилоногий мужичок не верил в свою скорую смерть, он как будто и не жил, а пел, и как будто ему сказали, что его песня надоела, а он разводил руками и говорил: да нет, почему же, хорошая песня… Я увидел вдруг в нем то же, что и в другой самозванке: полное отсутствие страха, какую-то отчаянность, которой я никогда не почувствую и не обрету. Я смотрел и ковырялся в своих чувствах, как Пугачев когда-то ковырял камни из библейского оклада, и думал: что же я такое, и почему я так не люблю этих самозванцев, вылезших внезапно и из ниоткуда. Да, все они были в той или иной мере креатурами Магомета, но у каждого из них было что-то свое, и в то же время что-то общее: они не боялись жить, они плевали на общество, которого мы все почему-то боимся. Нам говорят, с юных лет: не делай того, и не делай другого, веди себя прилично, помой уши, поцелуй дядю, помолись богу, – а они просто
– Прости, народ православный, – громко закричал Пугачев, – отпусти мне, в чем я согрешил перед тобою…
