Мне задавали одни и те же вопросы: кто я, и как меня зовут, и как я стал работать в К. И. Д., и зачем я ездил в Венецию, а потом вдруг оказался в Яицком городке, и еще какое отношение я имею к московскому бунту, и что я делал в лагере Румянцева. Я отвечал, как мог, врал, запинался, часто менял свои показания, и оттого еще более запутывался. Мне показывали мои письма, и заметки, и говорили мне, что я и сам, возможно, не догадываюсь, кто я. Возможно, говорили они, у вас расстройство личности, иначе как объяснить фантастическое неправдоподобие ваших слов? Якобы вас спас из Рагузы мичман Войнович, но этот мичман уже не служит в русском флоте, а сбежал в Англию. Якобы вы служили в русской армии; зачем же вы тогда ушли в отставку? Почему вы бросили университет? Как вы проникли в Москву, ежели она была окружена чумными карантинами? И, наконец, почему вы так часто в своих заметках упоминаете имена гг. Вольтера и Руссо, неужли эти гг. вам симпатичнее гг. Матфея и Иоанна? Эти люди, я имею в виду следователей Тайной экспедиции, кажется, просто не понимали, что мир нельзя ограничить карантинами и рескриптами; им казалось почему-то, что я должен был записывать каждый свой шаг и каждый раз перед тем, как перднуть, должен был спросить разрешения у своего начальства. Я отвечал им крайне дерзко, что я свободный человек, что у меня есть вольная, и что я люблю свою страну и свою императрицу, а мои политические убеждения касаются только меня одного. Они не понимали, продолжая нести бесконечную чушь, о том, что я виноват, и моя вина, как они убеждали меня, была в том, что я делал все
Я надеялся, что меня вытащат, что однажды в мою камеру войдет Батурин, и скажет, что я свободен, что все недоразумения разрешились. Но никто не приходил. Я сидел в своем узилище и постепенно обрастал бородой; чтобы не потерять ход времени, я, подобно природному англичанину Крузу, делал на стене зарубки; меня арестовали в мае, но уже прошло все лето, и настала осень; осенью мне устроили очную ставку.
Она сидела на лавке прямо напротив меня, в каком-то потрепанном платьишке, давно утратившем свой первоначальный цвет; но ее лицо горело яркими пунцовыми розами, как горят осенняя заря или свежая кровь. Увидев меня, она вздрогнула и вдруг захохотала, как сумасшедшая, как человек, который поставил все свое состояние не на ту карту, и проиграл.
– Да, – сказала она, – это он.
То, что она говорила после, по-моему, даже не записывали. Следователи слушали ее слова с каким-то нервным наслаждением. Она говорила, что это я надоумил ее назваться дочерью Елисаветы Петровны, с целию захватить русский трон, что это я придумал этот заговор, и идею, о вселенской республике и великой революции, которая начнется в тот день, когда она станет императрицей, и именно я соблазнил ее и сделал ее своею любовницей, чтобы исполнить свою заветную мечту – стать повелителем всего мира. Она говорила, что я не человек, а Антихрист, что у меня есть удивительная способность видеть любые события на расстоянии, и что я могу даже проникать в прошлое и будущее людей. Она говорила, что я уже подчинил себе турецкого визиря и шведского короля, что мои приказы тайно выполняют Магомет и Королевский секрет, что это я был русским богом, вдохновившим Пугачева на его бунт, и именно я – тот бог, которому тайно поклоняются франкмасоны от Бостона до Лахора. Я слушал ее с тайным удовлетворением: наконец, кто-то признал меня и оценил все великое значение моей ничтожной личности. Господи Боже мой, наконец-то названо имя того, кто я есть; наконец-то я хоть кого-то соблазнил, и убил, и стал теперь, как и все люди, подлецом и злодеем. Аллилуйя. Аминь.
Они сломали ее, догадался я. Они держали ее, как и меня, несколько месяцев здесь, в Алексеевском равелине, в соседней камере, за стенкой с моим календарем, допрашивали ее, может быть, даже пытали, пытаясь узнать только одно: кто подтолкнул ее к заговору, кто подал ей идею мятежа. И она придумала указать на меня, просто из ненависти ко мне, из желания отомстить мне за то, что я не стал служить ей, а потом сбежал через окно.
– Эта женщина, – сказал я, – авантюристка и обманщица. Я не буду более ничего говорить. Вы можете поверить только ей или мне, мое слово против ее.
Однажды дверь моей камеры открылась, и вошел экспедитор Глазьев, который, еще когда я служил в Девятой экспедиции, написал обо мне докладную записку и которого я уже видел однажды на дуэли Батурина с Янковским. В руках его была толстая красная папка.
– Знаете, Мухин, – сказал он, – я вам не верю. Я вам никогда не верил. Сейчас вам принесут бритву и помазок, вы побреетесь; затем вас посадят в карету и отвезут в одно место. И, пожалуйста, не делайте глупостей и не пытайтесь сбежать.
