– Меня это полностью устраивает, – сказал Лоример, лениво прихлебывая чай. – Я прекрасный рыбак. Забрасываю удочку, но, как правило, забываю нацепить наживку на крючок. И пока поплавок моей безопасной удочки дрейфует по поверхности воды, а рыба спокойно плавает где-то в глубине, я дремлю. Так что все довольны – и я, и рыба.
– А сегодня вечером, – продолжил Эррингтон, – мы должны нанести ответный визит местному священнику. Он побывал у нас на яхте уже дважды. Надо проявить вежливость.
– Господи помилуй! – застонал Лоример.
– Какой же он восхитительно толстый, этот добрейший местный служитель культа! – воскликнул Дюпре. – Живое доказательство целебности норвежского климата!
– Он не местный, – вставил Макфарлейн. – Он из Йоркшира. И здесь он всего три месяца, заменяет постоянного священника, который уехал куда-то, чтоб сменить обстановку.
– В любом случае этот деятель – типичный образчик мошенника, – сонно вздохнул Лоример. – Впрочем, я буду вежлив с ним, если только он не попросит меня послушать, как он читает молитву. Если он попытается это сделать, я его побью. При его тучности я ему быстро наставлю синяков и шишек.
– Вы слишком ленивы, чтобы с кем-нибудь драться.
Лоример довольно улыбнулся.
– Спасибо, огромное спасибо! Осмелюсь заметить, что вы совершенно правы. Всегда считал излишним напрягаться, о чем бы ни шла речь. Никто никогда и не просит меня напрягаться. Никто не хочет, чтобы я лез из кожи вон. Ну, и зачем мне это тогда?
– Выходит, вы ни к чему в жизни не стремитесь? – грубовато поинтересовался Макфарлейн.
– Нет, дорогой мой, не стремлюсь! Что за странная идея – стремиться к чему-то, чего-то добиваться! Ради чего? Мой доход составляет пятьсот фунтов в год. А когда моя матушка покинет этот бренный мир – замечу, что мне хотелось бы, чтобы это произошло как можно позже, потому что я очень люблю мою милую старую маму, – он вырастет до пяти тысяч в год. Этого более чем достаточно для любого здравомыслящего мужчины, который не собирается заниматься спекуляциями на фондовой бирже. В
– А что же тогда устроит вас? – поинтересовался Эррингтон. – Ведь вы буквально все находите в большей или в меньшей степени скучным.
– Ах, мой милый юноша, – вступил в разговор Дюпре. – Париж – вот подходящее место для вас. В самом деле, вам следует жить в Париже. Этот город вам никогда не надоест.
– Избыток абсента, тайных убийств и маниакального стремления покончить с собой, – задумчиво произнес Лоример. – А идея с гробами была неплоха. Я никогда не надеялся, что мне доведется трапезничать, используя гроб вместо обеденного стола.
– А! Вы имеете в виду «Tavern de l’Enfer»? «Адскую таверну»? – воскликнул Дюпре. – Да! Официантки там были одеты в саваны, а вино подавали в чашах, выполненных в виде черепов. Отлично! Да, помню, помню. И столы там действительно имеют вид гробов.
– Хосподи боже мой! – набожно прошелестел Макфарлейн. – Что за страшная хартина!
Как только он с ярко выраженным шотландским акцентом произнес эту фразу, в глазах Дюпре загорелось любопытство.
– Что только что сказал Макфарлейн? – осведомился он.
– Он сказал, что вы изобразили «штрашную хартину», – повторил Лоример, утрируя акцент Сэнди. – Это, mon cher[3] Пьер, означает то, что на вашем языке передается словами, выражающими нечто ужасное: affreux, epouvantable, navrant.
– Но все это выглядело вовсе не кошмарно, – живо возразил француз. – Наоборот, просто очаровательно! Помнится, мы смеялись до упаду, а это куда лучше, чем плакать! И еще там была одна замечательная девушка в саване. Каштановые кудряшки, лукавые глаза и маленький ротик. Ха! Ха! Ее так и хотелось поцеловать!
– Я бы лучше сам умер, чем стал бы целовать девушку, облаченную в погребальный саван, – пафосно заявил Сэнди. – Об этом даже думать омерзительно.
– Но видите ли, мой друг, – не унимался Дюпре, – вам не разрешили бы участвовать в ваших собственных похоронах, это невозможно – вуаля! Хотя, будучи живым, вы
