После этого радушного приглашения друзья, рассевшись за столом, отлично поужинали. Когда с едой покончили, Дюпре осушил небольшую ликерную рюмку шартреза в завершение долгого и богатого на события дня. Остальные присоединились к нему – за исключением Макфарлейна, который в очередной раз заявил, что «мужчина без виски – не мужчина». Он решил продолжить сжигать свой организм алкоголем, вопреки всем доктринам сохранения здоровья, и погрузился в приготовление смеси из лимонного сока, сахара, горячей воды и яда, то есть виски – своего обычного напитка, принимаемого на сон грядущий.
Лоример, часто весьма словоохотливый, на этот раз наблюдал за ним, не произнося ни слова. Затем он встал, потянулся, встряхнулся, словно лабрадор-ретривер, зевнул, подошел к пианино, которое стояло в почти не освещенном углу кают-компании, и начал тихонько ласкать клавиши пальцами. Надо сказать, такая манера не всегда свидетельствует о высоком исполнительском мастерстве, но почти безошибочно указывает на человека, любящего музыку, который тонко чувствует любую мелодию и воспринимает фальшивую ноту как пытку. Лоример не претендовал на то, чтобы его считали талантливым музыкантом. Когда его спрашивали, играет ли он на музыкальных инструментах, он небрежно отвечал, что «бренчит немножко». Однако это его «бренчанье» зачастую доставляло окружающим гораздо больше удовольствия, чем игра опытных исполнителей, настоящих виртуозов, обладающих отточенным мастерством. На этот раз он, казалось, испытывал некоторую нерешительность. Начав с небольшой изящной прелюдии Шопена, он лишь затем перешел к исполнению другой композиции. Эта музыка была настолько проникающей в душу, страстной, мощной, вызывающей то грусть, то восторг, что даже флегматичный Макфарлейн перестал прихлебывать свое пойло, а Дюпре обернулся, не скрывая изумления.
– Как же это красиво, боже! – негромко пробормотал он.
Эррингтон промолчал. Он узнал ту мелодию, которую напевала Тельма, сидя за прялкой, и взгляд его глаз смягчился и стал задумчивым. В его воображении снова возникло прекрасное лицо и стройный стан девушки. Погрузившись в мечты, он едва не вздрогнул, когда Лоример перестал играть и как ни в чем не бывало небрежно сказал:
– Ну, спокойной ночи, друзья! Я отправляюсь в постель! Фил, не будите меня в такую невозможную рань, как сегодня утром. Если вы так сделаете, дружбе между нами конец – нам придется расстаться!
– Ладно! – рассмеялся Эррингтон, глядя, как его приятель идет к выходу из кают-компании. Затем, заметив, что и Дюпре с Макфарлейном встают из-за стола, он вежливо добавил: – А вы двое, пожалуйста, не торопитесь уходить следом за Лоримером. Я совсем не хочу спать и с удовольствием посижу с вами еще часок.
– Как-то странно ложиться спать среди бела дня, – заметил Дюпре. – Но все же надо это сделать. Филип, mon cher, у вас уже глаза слипаются. Как там говорила блестящая леди Макбет? «В постель, в постель». Ах, какая женщина! Какой замечательной женой она была своему мужу. Пойдемте все следом за нашим дорогим Лоримером. Та музыка, что он играл, просто чудесна. Что надо сейчас желать остальным – доброй ночи или доброго утра? Я не знаю, что сейчас здесь, в этих странных землях, где все время светит солнце! Это меня ужасно путает!
Обменявшись рукопожатиями, молодые люди разошлись. Эррингтон, однако, по-прежнему на находил себе места. Едва зайдя в свою каюту, он тут же покинул ее и отправился на палубу, решив, что будет прогуливаться там до тех пор, пока не почувствует сонливость. Ему хотелось побыть наедине со своими мыслями. Он чувствовал необходимость понять и осознать до конца то странное чувство, которое им овладело. Удивительно приятное и в то же время болезненное – оно к тому же вызывало у него что-то похожее на стыд. Мужчина, если он здоров и силен, всегда бывает несколько смущен, когда им одним мощным усилием овладевает Любовь, тем самым доказывая ему его слабость, подобную слабости травинки, колеблемой ветром. Как?! Все его достоинство мужчины, вся его решительность, сила воли – все это, оказывается, ничто, пустое место? По причине своей собственной природы, своего уважения к себе он просто не может не испытывать стыда! Это все равно, как если бы маленький, голенький смеющийся ребенок насмехался над силой льва и сделал его своим беспомощным пленником, надев на него цепочку, сплетенную из маргариток. Но если уж Эрос вступает в битву, то он неизбежно одерживает победу. Сначала тот, кого он атакует, испытывает страх и стыд, потом – неудержимое желание, страсть. А затем любовь полностью овладевает человеком. А что дальше? Ах! Дальше Эрос бессилен – в дело вступает бог более сильный и всемогущий, божество высшего порядка. Его дело – довести Любовь до ее наивысшего выражения и наилучшего выполнения той цели, для которой она предназначена.
Буйный ветер, несущийся с гор,
Мне безумье собой навевает[10].
