Минуло полпервого ночи. Сэр Филип, размышляя, в полном одиночестве прогуливался по палубе. Море по-прежнему заливал свет, и на берегу тоже все было видно ясно, словно днем, так что для охраны или сигнальной службы на «Эулалии» никого из моряков не требовалось. Яхта хорошо просматривалась со всех сторон и совершенно безопасно стояла на якоре, так что ее не могли не заметить на других судах или рыбацких лодках, пересекающих фьорд. Единственную возможную опасность мог представлять внезапный шквал, однако при той погоде, которая стояла, он не ожидался. Так что не было ничего такого, что могло бы заставить экипаж и пассажиров яхты пренебречь заслуженным отдыхом. Эррингтон медленно расхаживал взад-вперед по палубе. Его специальные моряцкие ботинки не производили никакого шума и не оставляли ни царапин, ни каких-либо других следов на безукоризненно чистых, светлых палубных досках, чья отполированная поверхность в свете ночного солнца поблескивала и даже, казалось, отливала серебром. Воды фьорда были совершенно спокойны. Их поверхность испускала золотистое сияние, на фоне которого четко обозначался силуэт «Эулалии» с мачтами и остальным рангоутом и неподвижно висящим флагом – все это словно нарисовали остро заточенным черным карандашом. Западную часть неба озарял свет. Вдали громоздились перпендикулярно одно на другое плотные на вид темно-коричневые облака, напоминавшие по форме горный хребет, вертикально вздымавшийся, казалось, от самой воды. Над вершинами этого воображаемого хребта частично виднелся сияющий солнечный диск, словно глаз гигантского существа. Солнечные лучи окрашивали массу облаков в самые разнообразные цвета, и они отливали то зеленью, то медью, а воображаемые горные пики испускали ослепительный блеск, словно сияющие наконечники копий. На юге небосклон заливала розовая дымка, сквозь которую частично виднелась бледная луна, которая, казалось, с грустью озирается вокруг, словно узник тюрьмы, оплакивающий свое счастливое прошлое, которое давно минуло, но все еще не забыто.
Вокруг стояла торжественная тишина. Эррингтон, глядя на небо и море, все глубже погружался в свои мысли и становился все более серьезным. Пренебрежительные слова, сказанные о нем гордым стариком Олафом Гулдмаром, звенели у него в ушах и больно жалили душу. «Лентяй, бездельник, слоняющийся по миру от нечего делать!» Слышать это было горько, но, в конце концов, это соответствовало истине! Оглядываясь на прожитую жизнь, Эррингтон мучился от чувства, которое было сродни презрению. Можно ли назвать стоящими делами все то, чем он занимался? Да, он следил за тем, чтобы его владениями толково управляли – ну и что? Любой человек, обладающий хотя бы малой толикой самоуважения и стремления к независимости, делал бы то же самое. Он путешествовал по миру и развлекался, изучал языки и литературу, у него было много друзей. Но, несмотря на все это, резкая оценка, которую дал ему фермер, описывала его достаточно точно. Безделье, беззаботность, присущие людям из обеспеченных слоев современного общества, незаметно для него стали свойствами и его личности. Беспечное, равнодушное, небрежное отношение ко всему на свете мужчин, принадлежащих к его классу и воспитывавшихся так же, как он, было свойственно и ему. Он никогда не считал нужным использовать все дремавшие в нем способности и таланты. Почему же теперь он вдруг задумался о том, чтобы все это изменить, предпринять усилия для того, чтобы добиться уважения в глазах других людей, добиться чего-то такого, что отличало бы его от остальных? Почему он вдруг ощутил внезапное сильнейшее желание стать кем-то, кто не был бы просто «рыцарем из рода паразитов, плесенью с благородными манерами»? Что стало тому причиной? Может, стремление почувствовать себя достойным… Да, вот оно! Вот, похоже, ключ ко всему! Стать достойным – но чего? Кого? Во всем мире, пожалуй, не нашлось бы ни одного человека, кроме разве что Лоримера, которому не было безразлично, станет ли в будущем Филип Эррингтон, баронет, какой-то выдающейся личностью. Или же он так и будет, как сейчас, развлекаться и развлекать своих многочисленных знакомых, щедро угощая их на дружеских пирушках и всячески ублажая их – и самого себя – благодаря всем тем преимуществам, социальным и прочим, которые давало ему его финансовое благосостояние? Но почему же тогда он, праздный и изнеженный, именно сейчас вдруг так глубоко и мрачно задумался о собственной бесполезности? Неужели потому, что наткнулся взглядом на доверчивый и искренний взгляд огромных голубых глаз норвежской девушки?
