Он был знаком со многими женщинами, светскими львицами, коварными соблазнительницами, красавицами, обладательницами аристократических титулов, блестящими актрисами. Но ни одной из них не удалось завоевать его сердце. Даже общаясь с самыми прекрасными из них, он всегда оставался хозяином ситуации. Он знал, что все они видели в нем хороший «улов», выгодную партию, а следовательно, весьма достойную добычу. Но сейчас он впервые ощутил свою незначительность, если не ничтожность. Эта высокая, статная девушка, похожая на богиню, понятия не имела о социальном жаргоне, принятом в тех кругах, где он обычно вращался. Ее прекрасное открытое лицо, зеркало чистой души, ясно говорило о том, что ей даже в голову не придет оценивать мужчину по его социальному или материальному положению. Если бы она и приняла что-то во внимание, то только личные его качества, но никак не финансовое благосостояние. А оценивая себя с такой непривычной позиции, а не с той, с которой современные женщины, выбирая себе мужа, смотрят на потенциальных кандидатов, Филип не чувствовал себя достойным женихом. И это было хорошим знаком: любой мужчина, который искренне недоволен собой, подает большие надежды. Сложив руки на груди, Эррингтон небрежно оперся локтями о поручень, идущий вдоль борта, и мрачно уставился на неподвижные воды фьорда, в которых, словно в зеркале, отражалось небо. Вдруг раздался скрежещущий звук, словно что-то столкнулось с бортом яхты или задело его по касательной. Эррингтон посмотрел вниз и, к своему удивлению, увидел в воде, под планширом, маленькую гребную лодку. Она находилась так близко к яхте, что плавное колебание поверхности моря, вызванное приливом, время от времени заставляло ее слегка прижиматься к нижней части борта «Эулалии». Одно из этих касаний и вызвало звук, который привлек внимание Филипа. В лодке кто-то был. Человек, находящийся в ней, лежал поперек банки лицом кверху. Эррингтон бесшумно перешел по палубе туда, откуда можно было лучше разглядеть шлюпку и человека в ней. Сердце его забилось быстрее – ему показалась знакомой длинная нечесаная шевелюра и странная одежда. Он узнал человека, с которым ему довелось столкнуться в пещере на берегу. В лодке находился сумасшедший карлик, который называл себя Сигурдом. Теперь было ясно видно, что он лежал на спине, закрыв глаза. Спит он или умер? Нельзя было исключить последнее – лицо человечка выглядело страшно бледным и изможденным, губы – совершенно бескровными. Эррингтон, удивленный тем, что он оказался рядом с яхтой, негромко окликнул его:
– Сигурд! Сигурд!
Ответа не последовало. Сигурд не шелохнулся и не открыл глаз.
«Может, он в трансе? – подумал сэр Филип. – Или просто потерял сознание от физического истощения?»
Он снова позвал человечка – и опять не получил никакого ответа. Тут он заметил в лодке большой букет фиалок, цветом напоминавших лиловый бархат. Они явно были сорваны недавно, а это означало, что Сигурд некоторое время назад прогуливался по близлежащим долинам и по склонам холмов, где в Норвегии фиалки летом росли в изобилии. Эррингтон начал чувствовать себя неловко, глядя на распростертое в лодке неподвижное тело, и уже собирался сбросить вниз веревочный трап, чтобы посмотреть на человечка с более близкого расстояния. Но тут вдруг фьорд залили светом яркие лучи солнца, вышедшего из-за плотных темных туч, которые в течение какого-то времени скрывали его красоту – словно воин в золотых доспехах сбросил с себя врагов и встал во весь рост. Почувствовав на себе сияние солнца, Сигурд зашевелился и открыл глаза. Поскольку они были направлены вверх, он, что вполне естественно, увидел прямо над собой борт «Эулалии», а затем встретился взглядом с Эррингтоном, который внимательно и с беспокойством смотрел на него. Сигурд резко вскочил, его утлое суденышко опасно накренилось.
– Осторожно! – непроизвольно выкрикнул Филип.
Сигурд выпрямился во весь рост на дне лодки и презрительно рассмеялся.
– Осторожно! – насмешливо передразнил он Эррингтона. – Это вам следует быть осторожным! Вы – жалкий мотылек, от которого ничего не останется, когда заревет сумасшедший шторм! Это вам надо бояться – не мне! Видите, все небо залито светом. Это все для меня! В мою честь! Да, весь свет, вся слава – для меня. А темнота и позор – для вас!
Эррингтон какое-то время слушал все это с терпеливым и снисходительным, слегка жалостливым видом, а затем с абсолютным хладнокровием сказал:
– Вы совершенно правы, Сигурд! Уверен, вы всегда правы. Поднимитесь же сюда и посмотрите на меня как следует. Я не причиню вам вреда! Давайте же, поднимайтесь!
