Торопливо входит Л о з о в о й. Возбужден — и не замечает Нину.
Л о з о в о й. Товарищ полковник, разрешите…
П о л к о в н и к (недоуменно). Слушаю, подполковник.
Л о з о в о й. Третий этаж очищен… Надо выше. И я… вынужден просить… очень просить… Нельзя ли лейтенанта Ордубаева вне очереди… Дело в том, что…
П о л к о в н и к (резко). Странная формулировка, подполковник. «Вне очереди». Здесь идет прием в ряды партии.
Л о з о в о й. Разрешите пояснить. Приказано очистить последний этаж. Большие потери. А у лейтенанта Ордубаева опыт по штурму правительственных зданий. И дом Гиммлера очищал, и рейхсбанк. Исключительные мотивы!
П о л к о в н и к (улыбнулся). Действительно, исключительные. Как считаешь, товарищ Гаранина?
Лозовой оглянулся, узнал Нину.
Н и н а (не глядя на него). Я подожду. (Уходит.)
Л о з о в о й. Благодарю, товарищ полковник. Разрешите идти? (Уходит вслед за Ниной.)
П о л к о в н и к (вдогонку Нине). Сразу заходи после Ордубаева! (Громко вызывает.) Лейтенант Ордубаев!
О р д у б а е в (входит, слегка прихрамывая). Ордубаев Шакен Габитович здесь, товарищ секретарь партийной комиссии!
П о л к о в н и к. Мы вас вызывали первым. Почему опоздали?
О р д у б а е в (виновато). Не вовремя ранили. Царапина. А меня потащили в санбат.
Е ф р е й т о р (замечает на груди Ордубаева ленточки — знаки ранения). Пятый раз. Где ж это вас, товарищ лейтенант?
О р д у б а е в (застенчиво). В общем, как раз здесь. (Показывает туда, где сидит Ефрейтор.)
З а т е м н е н и е.
Высвечивается коридор рейхстага. Отсветы пламени. Шум схваток и перестрелки. Н и н а и Л о з о в о й спиной прижались к стене, чтобы не мешать пробегающим с автоматами наперевес бойцам.
Л о з о в о й. Да, новостей у вас много.
Н и н а. У вас больше.
Л о з о в о й. Не все хорошие, Нина. (Как бы стряхнув грустные мысли.) Ну, а… в личном плане? По-старому?
Н и н а. Не совсем.
Л о з о в о й (живо). Именно?
Пауза.
Н и н а. Помните, у Тютчева… (Глядя прямо в глаза.) «Еще томлюсь огнем желаний, еще стремлюсь к тебе душой — и в сумраке воспоминаний еще ловлю я образ твой… Твой милый образ, незабвенный, он предо мной везде, всегда, недостижимый, неизменный, как ночью на небе звезда…»
Л о з о в о й (поражен). Нина… Надо поговорить.
Н и н а. Опять через… два года и семь месяцев?
Л о з о в о й. Почему! Дни Берлина, сами видите, сочтены. Давайте… (Озорно.) Давайте условимся, как Швейк!
Н и н а. В шесть часов после войны?
Л о з о в о й. Именно в шесть! После того как… как берлинский гарнизон сдастся! Идет?
Н и н а (недоверчиво). Идет. А где?
Г о л о с О р д у б а е в а. Товарищ подполковник!
Л о з о в о й (откликается). Иду, Ордубаев! (Нине.) Знаете где?
О р д у б а е в прибегает.
О р д у б а е в. Алексей, я коммунист! Коммунист!
Л о з о в о й (обнимает его). Иди, коммунист, кончать фашизм.
Ордубаев уходит.
(Нине.) У Бранденбургских ворот! Понятно?
Гул близкого взрыва.
Н и н а. Понятно. В шесть вечера!.. Ой, как бы нам не разминуться.
Л о з о в о й (убегая). У меня в руках будет сирень.
Н и н а (вдогонку). У меня тоже! Слышите, сирень!
Л о з о в о й (издалека). Буду ждать!
Нина смотрит ему вслед. И не видит, как Полковник и Ефрейтор проводят раненную в руку ж е н щ и н у - к а п и т а н а. Нина оглянулась, но они уже ушли. Шум боя все явственней.
Музыка.
З а т е м н е н и е.
КАРТИНА ТРИНАДЦАТАЯ2 мая 1945 года. Уцелевшее здание берлинского учреждения. Одна из наших районных комендатур Берлина. В старинной вазе — сирень. Забравшись с ногами в кресло, К л а р а под гитару поет старинный романс.
К л а р а. «Я встретил вас — и все былое в отжившем сердце ожило, я вспомнил время, время золотое — и сердцу стало так тепло…»
Быстро входит Н и н а.
Н и н а. Распелась! Услышат берлинцы — хороша, скажут, советская районная комендатура!
