— Да не вопрос. Он такой забавный. Если ты не вернешь его себе, и если я не дам себе зарок не поддаваться мужскому вниманию вплоть до менопаузы… — хихикая и делая шаг в сторону лестницы, говорит она. — В общем, я пошла.
— На пляж?
— Через сорок пять минут будет прилив. Но я вернусь к ужину. Присоединишься?
Я киваю и, развернувшись, смотрю ей вслед.
— Ага, у меня тонна работы, и я сегодня буду дома.
Лондон спускается по лестнице, а я жду, когда она уйдет, после чего поворачиваюсь к двери и вставляю ключ в замок.
Внутри тихо, а поскольку еще рано, то занавески закрыты, и от этого прохладно и темно. Закрываю за собой дверь так осторожно, как только могу, и выжидаю, пока глаза привыкают к полумраку. С дивана доносится тихое ритмичное посапывание. Я ставлю сумку на пол и иду на кухню выпить стакан воды, а может, лучше стопку водки, не знаю.
Мусорное ведро заполнено пустыми пивными бутылками, и у меня знакомо теплеет в животе. Подвыпивший Оливер — до чего же он очаровательный: бесконечные глуповатые улыбки и сверкающие счастьем голубые глаза. Мне так грустно, что я пропустила это. Но потом я вспоминаю, как он тут оказался — ему было одиноко — и все приятное тепло тут же испаряется, заменившись на те еле уловимые ощущения, что преследовали меня дни напролет.
Я беру стакан, наливаю воду и выпиваю ее в несколько обжигающе-ледяных глотков.
Даже странно, насколько все привычно. Оливер снова на диване, одна нога свисает, другая подогнута под явно неудобным углом. Он лежит на спине, одну руку закинув за голову, а другую положив на грудь. Голубая футболка перекошена и закручена вокруг тела, от чего обнажился живот и тазовые кости. На столике лежат очки и телефон, а на полу валяется плед.
После ночи на диване у него обязательно будет все болеть, но я не могу определиться, что сделать: разбудить его или продолжать пялиться. Второе, конечно, куда лучше, тем более что за все эти дни без него мои глаза изголодались по этому виду.
Я соскучилась по его рукам, таким сильным и жадным. По животу, гладкой коже и мягким волоскам. По длинным ногам, бедрам и…
— Лола? — произносит он, и я подпрыгиваю, быстро переводя взгляд на его лицо.
— Привет.
Он приглаживает волосы и оглядывается по сторонам.
— Привет. Прости… я заснул здесь. Даже не слышал, как ты вошла.
— Я ниндзя, — отвечаю я, и он устало мне улыбается. — Ты же знаешь, что можешь оставаться, когда захочешь.
Это предложение тяжело повисает в тишине, чем дольше мы молчим, тем больше означая что-то иное. Он потирает лицо и надевает очки. Еще никогда я не чувствовала себя настолько неловко рядом с Оливером. Это больно. Где-то под ребрами что-то ноет и распирает.
— Лондон нашла меня у Фреда, — объясняет он, наклонившись поднять с пола плед. — Она спросила, не нужна ли мне компания — просто компания, чтобы было с кем выпить и все такое — и даже настояла, так что…
— Все нормально, — перебиваю его я, сдерживая улыбку. Это ощущение, словно запущенная по моим сосудам теплая вода: облегчение, что он чувствует необходимость объяснить, почему он пошел домой с другой женщиной, пусть даже она моя соседка. — Я застала ее на выходе, когда она собиралась на пляж. Она рассказала мне про вчера.
Он медленно кивает.
— Ты не ночевала дома.
— Я была у Грега.
Оливер морщится и хлопает себя пол лбу.
— Блин, точно.
Облегчение в его голосе —
— Они с Эллен расстались.
Он поднимает на меня взгляд.
— И как он?
Я киваю.
— Кажется, хорошо. Думаю, она просто оказалась парочкой доступных фальшивых сисек.
Он смеется, почесывая голову с большей осторожностью спрашивает:
— А
Господи, хороший вопрос.
— И да, и нет.
Тянется молчание, и мне становится интересно, а что, если это его способ подтолкнуть меня к разговору.
— Я вчера сказала Остину, что в книге есть важные нюансы, которые нельзя менять, и романтические отношения между ними — один из них.
Оливер подается вперед, опираясь локтями на бедра.
— И как он к этому отнесся?
— Не очень хорошо. Сказал, что мы это еще обсудим, но я не собираюсь менять свое мнение. Я буду участвовать только на таких условиях.
Он кивает.
— Это хорошо. Я тобой горжусь. Это стоит усилий, ведь ты права.
— Еще я много думала. О нас.
Молчание ощущается ужасающей бездной, но я жду, потому что мне нужно знать, готов ли он снова говорить об этом.
— Ну хорошо, — наконец отвечает он. — О чем именно ты думала?
— Прости меня, я так сожалею о том вечере, — говорю я. — Я испугалась.
Сощурившись, он наклоняет голову в сторону и изучающе всматривается в меня. Он усталый и небритый, и все эти дни были нелегкими и для него тоже.
— Ты не должна просить прощения за то, что испугалась, Лола.
Я мотаю головой.
— Я жутко накосячила.
Оливер встает, берет свою куртку с подлокотника кресла и надевает ее. Обувается и берет свой телефон.
— Ты трудилась всю свою жизнь для этого, мне понятно, что ты так защищаешь свое любимое дело. И мне так же понятно, что ты не хочешь дать развалиться всему, что создала.
