– Лес весьма удобный, хвойный, хорошо просматриваемый – мечта поисковика, – говорил майор Ктырь, поглаживая седые усы. – Управимся в два счета.
Перед самой отправкой поисковиков в вожатскую забежал «жженый». Через несколько минут туда же зашла Лонина. Бизнес-леди и лидер рабочих разговаривали около десяти минут, после чего «жженый» выбежал на улицу в состоянии крайнего раздражения. Лонина вышла чуть позже и держалась спокойно, однако было видно, что она подавляет рвущиеся наружу эмоции.
Вскоре на площадке с флагами выстроились поисковики. Провожать их вышли директор со своей свитой, Стаев и Раскабойников. Уходили партиями, по очереди. Опытный следопыт (позывной Сфинкс) со своей группой должен был обследовать квадраты двадцать пять, двадцать шесть, тридцать пять и тридцать шесть к северо-западу от лощины. Другой, с позывным Пит, получил квадраты двадцать семь, двадцать восемь, тридцать семь и тридцать восемь, расположенные чуть восточнее. Третья группа, которую возглавлял поисковик с позывным Мотало, отправилась на запад (квадраты двадцать девять, тридцать, тридцать девять и сорок). Во все группы входили кинологи с собаками и по одному леснику, и все знали местность «лучше своих портянок», как выразился один из них. Дополнительно сформированной четвертой группе под руководством Симченко-старшего (у него имелся опыт спортивного ориентирования) поручили исследовать самый легкий участок, лежавший к юго-востоку от лощины (квадраты пятьдесят восемь, пятьдесят девять и шестьдесят).
Когда отряды ушли, над лесом застрекотал вытребованный Раскабойниковым вертолет. Он пролетел над лагерем и снова ушел в сторону бора. Мерное гудение двигателя успокаивало, вселяло надежду.
Стаев злился. Он сердился на родителей, на сотрудников лагеря, на жару – на все на свете. И в первую очередь – на самого себя. За свою самонадеянность, самоуверенность, за лень. Потому что поспешишь – все разворошишь, а без труда не вытащишь и лягушку из воды, как говаривал его давнишний наставник. А он не приложил должного труда. Не стал слушать внутренний голос, не доверился интуиции, которая подсказывала ему: все не так просто.
Полагаясь на свой богатый опыт, он выявил определенные закономерности, тут же выстроил (а скорее выдумал) удачную версию и положился на ее правильность, но не потрудился проверить. Надеялся, как говорится, пролететь на ша́ру. Не вышло. А ведь все так удачно складывалось, на первый взгляд. Сочиняя версию о сговоре Кима и Половняка, Стаев ощущал несостоятельность своих рассуждений, как бы красиво и логично они ни звучали. Чего-то не хватало в цепочке доказательств. То и дело в ушах звучал настойчивый голос вожатого, который повторял, как будто напоминая: «Я просто играл им на флейте…» И с каждым новым повторением фраза приобретала все более зловещий оттенок.
И теперь, сопоставив еще раз все факты, следователь Стаев злился на себя. Ведь он нарушил основной закон ведения расследования, который сам же и призывал соблюдать. Он строил свою версию на догадках, на вероятностях, игнорируя вещдоки и обстоятельства, потому что они не вписывались в ту картину, которую он создал в своем воображении. Рисунки, сожженная книга, тетрадь вожатого, его слова в изоляторе – все это он отринул, отбросил за ненадобностью и не потрудился изучить даже основные улики. А все почему?
Забыл одну простую вещь: ведь он был, да и оставался, по сути своей, – настоящий советский сыскарь. Пусть перекованный, переделанный, но все же человек, прошедший горнило социалистической системы воспитания, окончивший нормальный советский вуз и прошедший хорошую практику в МВД. И учили его профессионалы своего дела, которые старались не за деньги, а работали на совесть. Он вспомнил своего бывшего наставника – ловкого еврея Гоффа, который натаскивал лейтенанта Стаева на заре его карьеры после окончания Высшей следственной школы.
Гофф настаивал на том, что нужно принимать во внимание все факты, складывать их в единую картину. А если хотя бы один не вписывался, нужно было отбрасывать версию и начинать все сначала. Ох не порадовался бы сейчас Гофф, наблюдая за своим учеником. А ведь долгое время Стаев считался одним из самых толковых ребят и почти превзошел своего учителя. И смог бы, если б не проклятые «лихие» девяностые.
