— А, это… Это я когда в Кабарде с чумой боролся. В одном сельце местные против нас возбудились, а я туда всего с двумя солдатами, да лекарем пришёл — спешили очень, да и удачно всё шло, а тут… Чудом выжил! Один местный дворянин меня спас, вывез оттуда, да вон отцу Памфилию передал, тот меня и вы́ходил.
— И что потом?
— Ну, отблагодарили его.
— А с деревней-то что? Наказали?
— Да нет, я туда потом наведался — не было её больше. Видно, моровая язва там похозяйничала. То ли все умерли, то ли разбежались. Да и неинтересно — чуму-то мы там победили. Но вот так без поддержки и подготовки я больше в селения не вхожу!
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Богдан шёл по мостовой, ведя коня в поводу. Он смотрел на улицы города, который пытался считать родным и на которые именно он навёл смерть. Гешов шёл медленно, страшась увидеть свой дом, а точнее сказать — его руины, о которых говорил ему портовый рассыльный.
Вот здесь был дом Ивайло и Райны, здесь Акопа-ювелира, здесь Степана-лесоторговца, здесь Григория, который держал кирпичный заводик… Знакомые места изменились, напитались кошмаром произошедшего и уже не вызывали тёплых чувств. Где-то пятая часть домов в городе сильно пострадала, и уже были видны бригады рабочих, разбиравших развалины.
Наконец судовладелец подошёл к своему дому. Его красавец особняк, что он построил для молодой жены, и на который заглядывались все жители города, был сожжён полностью. Чёрные закопчённые стены и провалы окон. Он стоял перед тем местом, что раньше было крыльцом, и молился. Слишком сильный, чтобы плакать, он просто молился. Просил Бога, чтобы его жена и ребёнок были живы, чтобы это всё оказалось лишь ужасным сном.
Потом он подошёл к сохранившемуся дому по соседству и постучал в дверь. На его стук открылось окно наверху, и недовольный голос спросил:
— Кого там нелёгкая принесла? Не ведаешь что ли — карантин в городе?! Никого не принимаем!
— Василий, ты не узнаешь меня? — прокричал, задрав голову судовладелец.
— Гешов? Ты живой? Я думал, что погиб!
— Я был в плавании, потом карантин. Василий, ты не знаешь, где моя семья, что с Ефросиньей?
— Ефросинья? Так все умерли! Весь дом вымер! А потом сгорел! — Богдан видел своего собеседника, почувствовал паузу в его речи перед последней фразой и разглядел, как забегали его глаза.
— Вы сожгли мой дом? — прямо спросил он соседа.
— Что ты?! Как мы могли! Он сгорел сам! Но там все умерли, все! Оттуда долго не раздавалось ни звука! Сам понимаешь, чума!
— Ты, Василий? Как же так, ты был гостем на моей свадьбе?
— Что ты знаешь? Ты не видел чумы! Не понимаешь ужаса смерти, которая может взять любого и даже тебя! Уйди! — и окно захлопнулось.
Горечь подтупила к горлу Богдана. Он упал на колени, просто захлёбываясь желчью, его рвало на покрытые копотью камни улицы.
Гешов бродил по городу до ночи. За конём он нисколько не следил, и чудо, что тот увязался за хозяином. Наконец, уже в полной темноте, которую разгоняли редкие фонари, он постучался в дверь епископа Автонома. Иерарх жил в небольшом доме, не демонстрируя своё положение. Богдана здесь хорошо знали, тот всегда жертвовал средства на церковные нужды и не раз бывал у иерарха.
Дверь открылась, служитель посмотрел на него и молча отвёл к епископу, будто его давно ждали. Автоном кивнул ему на стул около своего стола в кабинете, закончил что-то писать, перекрестился на иконы и устало спросил:
— Давно вернулся?
— Сегодня из карантина вышел, Владыка.
— Что пришёл?
— Покаяться хочу!
— В чём? — искренне удивился Автоном.
— Это я чуму в город привёл, Владыка! — Богдан хотел выкрикнуть это, но вышел только сдавленный всхлип.
— Что? — Автоном посуровел и напрягся, — Как ты?
— Я! Точно знаю! В карантинном доме все говорят, что заразу притащил турок, который краденые драгоценности Трапезундского паши под видом женских вещей для Замойских в Могилёв вёз. Я привёз турка из Трапезунда. Он как раз тканями, да вещами торговал, только вот подозрителен турок был — деньгами сорил, да и Ефросинье он как раз серьги подарил. Я его тайно провёл в город без карантина и досмотра и передал его Симону Сапогу, чтобы тот его в Могилёв доставил.
— Того самого турка? — епископ неверяще покачал головой.
— Точно. Да и слуги его ещё в Трапезунде заболели. Я виноват, больше некому.
— Ох, беда! — владыка встал из-за стола и заходил по комнате, — Как же ты, Богдан?
— Деньги мне глаза застили, Владыка! Мне всегда везло…
— Деньги… Вот мог бы и догадаться, что ты слишком азартен, мальчик…
— Владыка, а моя семья? Может, кто уцелел? Сестра должна была спрятаться в моём доме…
— Хотел бы я дать тебе надежду, но… В городе никого из твоих в живых нет точно, а за город кордоны не выпускали. Трупы закапывали без опознания, часть сожгли, иногда вместе с домами. Если не твои капитаны вывезли…
— Нет, Владыка… Наказывает меня Бог…
— Сын мой, пути Господни неисповедимы. Чего ты хочешь? Зачем ты пришёл именно ко мне? Хотел бы точно узнать про семью, или чтобы наказали тебя, пошёл бы к коменданту…
