Всё, к ярости Олица, оказалось чистой правдой. Беккер, бывший вполне справным армейским офицером, на гражданской должности совсем забыл о долге. Он завёл себе целых трёх любовниц и предавался разгулу и развлечениям, не заботясь о городе. Получив информацию о чуме, не придал этому никакого значения, а ертаульного капитана, прибывшего к нему для определения карантинных мер, попросту выгнал.
За это время в городе началась настоящая эпидемия, заражённые разбегались, разнося болезнь по окрестностям. Мор удалось сдержать только благодаря Сенявину, который полностью закрыл порт и передвижение по воде даже на значительном расстоянии от города. Да и ертаулу, который смог выставить кордоны на больших дорогах.
Настоящий карантин ввёл уже Олиц, принявший командование в городе и окрестностях. Гарнизон начал патрулирование, моряки активно оказывали содействие. Очаги инфекции были изолированы, Олиц был замечательным администратором, и порядок, даже с минимальными силами, установил железный, причём всего за два дня.
Правда, город серьёзно пострадал — паника ужасная вещь. Люди теряют человеческий облик, грабят, убивают, жгут. И всё это бездумно, как животные. Богатые кварталы были разграблены, понять, кто выжил, кто бежал, кто попал в карантин, пока было невозможно.
Госпитали, развёрнутые в степи, переполнялись. Приходилось открывать новые, благо докторов на кораблях было много. Обслуживающий персонал вербовали из армейских и флотских подразделений, Олиц использовал для финансирования борьбы с чумой все доступные средства, включая церковную казну и принудительные займы у богатеев.
Потёмкину я лично запретил лезть в это дело. Олиц справлялся, а риск заражения — он и есть риск.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Брат Агапий, а ведь тебя прапорщик-то узнал! — тихо произнёс Памфилий. Палатка была на двоих, и они лежали совсем рядом.
— Да, брат Памфилий, узнал. И я его тоже. Во время чумного бунта в Москве знакомы были.
— Сдаётся мне, брат Агапий, и мы с тобой раньше встречались. Вот, всё не до того, да не до того было, а тут прямо как ударило — видел я тебя раньше. Давно только, и не припомню никак…
— Я-то тебя знаю, ты ведь катом[2] в Рязани был. Так, брат Памфилий?
— Вот теперь и я вспомнил…
— Что прошло, то миновало, брат Памфилий. Я-то тебя сразу узнал. Помню, как ты меня пытал. Ты же у меня тогда первый палач был… А что не говорил раньше — так в монахи-то ты тоже не просто со скуки пошёл… — спокойно сказал Агапий.
— М-да, вот не думал не гадал, что судьба меня с самим Колобком вот так сведёт… — так же спокойно, как и собеседник, проговорил Памфилий, — Вот сколько лет прошло… Как тебя занесло-то в монаси, брат Агапий?
— Да, как-то тошно мне стало. Душегуб я был: человека прибить — словно курицу зарезать. А потом как-то подумал: «Что там, на том конце? Столько душ на мне, ведь в ад попаду! Оправданий мне нет!» Так и взяли меня в Москве, задумчивого. Странно мне было: пытают меня, а я всё про ад размышляю: «Также ли там будет?» — и понимал, что ещё хуже там должно быть.
А потом, чума. Я сначала мимо ушей всё пропускал, а затем, как наяву, увидел, что мой город горит. Я же сам московский, пусть и больно мне там было, а всё же Родина — иной раз снова вижу во сне улицы её, переулки… Тогда перед глазами полыхнуло, вызвался в мортусы идти, а уж когда вживую увидел, так всю душу вывернуло. Трупы разбирал, пожары тушил, больных в госпитали направлял, всё думал: «Может и в этом моя вина́ есть? Простит ли меня господь за такое?»
А потом мне знак был — младенца живого под мёртвой женщиной подобрал. Значит, могу я прощение получить! Два года послушником проходил в Николо-Угрешском[3] монастыре, потом принял постриг и был благословлён на подвиг в ертауле. Всё стражду искупить грехи свои. Вот так…
— Что же, откровенность за откровенность, брат Агапий… Я-то рязанский, дед мой катом был, отец, да и я тоже. Не думал я о Боге толком, мечтал, что и сынок мой катом будет — верный же хлеб. Только вот пришёл я как-то домой, а жена моя да сынок единственный от печки угорели. Вот здесь и осознал я, что они для меня всю жизнь составляли.
Батюшка, что моих отпевал, понял что-то обо мне и вразумил меня. Дальше, так жить уже не никак нельзя было. Вся эта боль, что я и предки мои людям причинили… Может, за неё я наказан так, а? Ушёл в монастырь, помыкался по разным обителям, никак места себе найти не выходило, и вот с начала ертаула я в нём.
— Что же, выходит, мы все тут грехи свои искупаем? — с неожиданной болью в голосе спросил Агапий.
— Выходит, так. Подвиг монашеский, он ведь такой — быть там, где ты больше пользы Богу приносишь. — Памфилий сказал очень уверенно, он явно много думал об этом, — Ладно, брат Агапий, давай спать будем. Утро скоро.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
