Дарья была настолько великолепна, что её уже начали поминать в проповедях, как пример истинно православного поведения, пока ещё только московские попы, но явно слава её разбежится по империи очень быстро. Появление Разумовской в обществе вызвало невероятный интерес молодёжи к черкешенкам, что вскоре стимулировало ещё большее смешение влиятельных кабардинских родов с русскими.
Но сейчас меня привлекала не столько прекрасная графиня Разумовская, сколько её подруга и верная спутница.
— Андрей, а кто эта дама, что повсюду следует за твоей Дашей?
— У. Павел Петрович! Гляжу, ты на нашу Катеньку глаз положил! Нечто тебе твои люди не донесли!
— Не зубоскаль! Опять сошлю! — засмеялся я, — Столько народу, что всех не представили. Где ты её скрывал три дня-то?
— Так сейчас же бал! Сюда можно больше народу пригласить, чем на приём, вот я и…
— Так что — служанка, что ли?
— Упаси Господи, Павел Петрович! То подруга Дахе, что она вечно с собой таскает — Катя, невестка жены Саши Кривоноса. Её по-настоящему Като зовут. Сначала Даша хотела просить Катеньку с нашим Гришей оставить — маленький он совсем, пригляд нужен, но выяснилось, что у Кривоноса молодая жена непраздна, и доктор Смоленцев запретил ей путешествовать. Так что, Александр с супругой на хозяйстве остались, а Катенька с нами поехала! Она же в России только Кизляр с Моздоком видела и всё! — очень смущённо забормотал Разумовский.
— Кривонос женился? — улыбнулся я.
— Да, женился! Князь Леван Чичуа из Мингрелии[2] к нам выехал и племянницу Нану с собой взял, а та уж Като прихватила — одна та осталась совсем. Саша их в Моздоке встретил, вот и завертелось. Любовь! Через неделю уже под венцом стояли!
— За Кривоноса я, конечно, рад! А муж Катин?
— А! Что-то я Павел Петрович, сразу не сказал — да вдова она, вдова! Георгий её ещё три года назад погиб. Он из обедневших Чичуа был, Като совсем без него пропала бы, но Нана её любит и не бросила одну. Катя она хорошая, добрая. Даша, вот, моя тоже её как родную приняла. А что, Твоё Величество, понравилась она тебе?
— Есть такое дело! Но кому расскажешь… — в шутку пригрозил я ему.
— Что ты, Павел! Никому!
— Познакомь с девушкой, болтун!
Вдова для меня лучший вариант — общество не осудит, да и церковь не станет сильно протестовать. Вот что за мысли в голове крутятся? Чай уже не юнец! Но девушка и вправду — красивая. Волосы с рыжинкой, глаза серые, стройная, лёгкая…
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
Мы гуляли с Катей по Крутицкому вертограду[3]. Парк действительно был очень хорош хоть и похуже, на мой пристрастный взгляд, чем Петергофский, но весьма интересный. Московская зима с обилием снега превратила его в сказочное место, казалось, что сейчас из-за дерева выйдет Дед Мороз или на крайний случай леший. Расчищенные городскими властями аллеи обрамлялись заснеженными деревьями, воздух был настолько свеж и ароматен, что, казалось, сейчас захрустит на зубах, словно крепкое яблоко.
Уже темнело, но в вертограде давно были установлены масляные фонари для спокойного гуляния горожан. На время коронации парк закрылся для простого люда, и здесь могли развлекаться только сановные гости, а сегодня прохаживался я. Катя была прекрасной собеседницей, и пусть русский язык не входил пока в круг её знаний, но мы вполне спокойно говорили на греческом.
Девушка замечательно изучила восточную поэзию, легко и свободно переводила стихи великих Фирдоуси[4] и Руми[5] на греческий, а уж «Витязя в тигровой шкуре[6]» она просто боготворила и, казалось, могла говорить о нём непрерывно. Пусть её образование имело мало общего с традиционным европейским, но её покойный отец — небогатый азнавур[7], вложил в единственную дочь всю свою душу и средства, и сделал Катю истинным сокровищем.
При всём восточном стиле обучения, Катя даже не думала вести разговор с мужчиной, причём коронованным, с позиции служанки. Беседа наша шла живо, очень быстро мы начали подшучивать друг над другом. Я не чувствовал, что меня отделяет от девушки какая-то граница положения, и это было очень приятно.
Мы даже поиграли в снежки, Катя совершенно не знала этой забавы и была просто восхищена ею. Когда она вытянула руку из варежки и вытаскивала из своих растрепавшихся волос снег, я тихонько прикоснулся к её тонким длинным пальцам.
— Зачем Вы это, Ваше Величество? — испуганно отдёрнула она руку. Порозовела, отскочила, словно молодая лань.
Я слегка оробел:
— Вам это было неприятно, Катя? Прошу меня извинить! Если Вы того пожелаете, больше я не стану Вас беспокоить. Простите!
Она ещё сильнее порозовела:
— Нет, напротив, мне приятно Ваше внимание! Но…
— Так что же мне делать, Катенька?
Слёзы посыпались у неё из глаз. Я подошёл к девушке и, скинув на снег варежки, начал вытирать влагу с её щёчек. Она прижалась ко мне, всхлипывая, я гладил её по голове. Слова были не нужны.
