В конце дня, ближе к вечеру, появляется Лейтон.
На этот раз мы идем к лестнице, но не поворачиваем к лазарету, а спускаемся на подуровень два.
– Планы немножко меняются, – сообщает Вэнс.
– То есть томографии не будет? – уточняю я.
– Сегодня – нет.
Мы направляемся в помещение – конференц-зал, – где я уже бывал и где Аманда Лукас пыталась провести дебрифинг сразу после моего появления у куба. Приглушенный свет.
– Что происходит? – спрашиваю я.
– Садись, Джейсон.
– Не понимаю…
– Садись.
Выдвигаю стул. Лейтон садится напротив.
– Слышал, ты просматриваешь свои старые файлы.
Я киваю.
– Припоминаешь?
– Не совсем.
– Плохо. Очень плохо. Я надеялся, прогулка в прошлое поможет. Высечет, так сказать, искру.
Вэнс выпрямляется.
Стул под ним скрипит.
В зале так тихо, что слышно, как под потолком жужжат лампы.
Лейтон пристально смотрит на меня.
Что-то не так.
Что-то случилось.
– Лабораторию «Скорость» мой отец основал сорок пять лет назад. В те времена многое было по-другому. Мы создавали авиационные двигатели – реактивные и турбовинтовые. Работали по большим контрактам, правительственным и корпоративным, а чисто научными исследованиями занимались мало. Сейчас нас здесь двадцать три человека, но одно осталось неизменным. Эта компания была и есть семейная. Источник нашей силы – полное и всеобщее доверие.
Вэнс поворачивается и кивает.
В зале загорается свет.
За перегородкой из дымчатого стекла виден небольшой зал, как и в первую ночь заполненный людьми. Их там человек пятнадцать-двадцать.
Только на этот раз никто не стоит и не аплодирует.
Никто не улыбается.
Все смотрят вниз, на меня.
Смотрят серьезно, даже хмуро.
Напряженно.
На моем горизонте появляется первое облачко паники.
– Зачем они здесь? – спрашиваю я.
– Я же сказал. Мы – семья. Мы сами расхлебываем, сами за собой прибираем.
– Не понимаю.
– Ты лжешь, Джейсон. Ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты не один из нас.
– Я уже объяснил…
– Знаю. Ты ничего не помнишь о кубе. Последние десять лет – черная дыра.
– Верно.
– Так и будешь держаться этой версии?
Лейтон открывает лэптоп и что-то печатает. Потом поднимает лэптоп и пишет на сенсорном экране.
– Что это? – спрашиваю я. – Что происходит?
– Мы намерены довести до конца то, что начали сразу после твоего возвращения. Я буду задавать вопросы, а ты будешь на них отвечать. И ты ответишь.
Я поднимаюсь со стула, подхожу к двери, пытаюсь открыть ее.
Заперто.
– Сядь! – Окрик Вэнса громкий и резкий, как выстрел.
– Я хочу выйти.
– А я хочу, чтобы ты начал говорить правду.
– Я уже сказал правду.
– Нет, правду ты рассказал Дэниеле Варгас.
По другую сторону стеклянной перегородки открывается дверь, и в зал входит, пошатываясь, мужчина. Сопровождающий охранник подталкивает его, держа сзади за воротник, а потом с силой тычет лицом в стекло.
Господи…
Райана не узнать – нос разбит, один глаз совершенно заплыл.
– Правду ты рассказал Райану Холдеру, – говорит Лейтон.
Я бросаюсь к Райану, окликаю его. Он пытается ответить, но звук не проходит через стеклянный экран.
Я в гневе поворачиваюсь к Вэнсу.
– Сядь, – приказывает он, – или мне придется отдать распоряжение, и тебя привяжут к стулу.
Злость вскидывается новой волной. Это на нем, на человеке, стоящем сейчас передо мной, лежит ответственность за смерть Дэниелы. И вот теперь Райан Холдер… Прикидываю, что успею сделать, прежде чем меня оторвут от Лейтона, и…
Сажусь.
– Вы его выследили? – спрашиваю я.
– Нет. Райан сам пришел ко мне. Твои рассказы в квартире Дэниелы очень его обеспокоили. Вот то, что ты говорил там, мне и хотелось бы услышать в первую очередь.
Глядя, как охранники бесцеремонно усаживают Холдера на стул в переднем ряду, я вдруг вспоминаю про «состав», упомянутый им на художественной выставке Дэниелы. Получается, Райан создал тот самый отсутствующий элемент, который и обеспечивает функционирование куба. Если наш мозг настроен так, чтобы не позволять нам воспринимать наше собственное квантовое состояние, то, возможно, существует препарат, способный отключить этот механизм, – тот самый «файрволл», о котором я писал в программном заявлении.
