Назойливый голос, разбудивший его, был незнаком. Но его обладатель утверждал обратное. Видимо, не отстанет. Поляков повернул голову, поморщившись от вони, источаемой продавленной подушкой. Похоже, этот лазарет видывал и лучшие дни. Помещение небольшое, всего на четыре койко-места, и напротив, на краю кушетки с облупленным кожзаменителем, на котором валялся труп в старой кожанке, сидел незнакомый парень лет тридцати. Одет неброско – под расстегнутой на груди потрепанной зимней курткой – вязаный свитер, хэбэшные штаны заправлены в кирзачи с наполовину обрезанными голенищами, вертикальным разрезом спереди и шнуровкой – кустарная попытка заменить нормальные «берцы».
Незнакомый?
Присмотревшись, Поляков почувствовал в груди холодок узнавания.
Нет, конечно, это не Виктор Хомутов. Тот зек подох семнадцать лет назад, этот же выглядит слишком молодо… А злобная усмешка, пожалуй, даже похуже, чем у его папаши – уродливый шрам, стянувший щеку от скулы до подбородка и искрививший линию губ, усиливал отталкивающее впечатление. Наверное, так же будет выглядеть лицо Храмового, когда заживет. Если заживет.
– Вижу, что и ты меня узнал, – парень многообещающе усмехнулся. – Так ведь?
– Почему…
Пересохшее горло едва выдавило единственное слово, Поляков поперхнулся и умолк.
– Почему ждал? – Молодой Хомут источал ненависть так же сильно, как воняло затасканное одеяло, укрывавшее Полякова. – Хотел, чтобы ты очнулся. Прикончить, когда ты без сознания, – сомнительное удовольствие. Хочу в твои глаза посмотреть, как ты в глаза бати смотрел. Когда убивал его. Знаю, знаю, что ты сейчас думаешь. Батя сам выбрал свою участь, да? Знаешь… я почти не осуждаю тебя за его смерть. Ты защищал свою семью, а он был законченным ублюдком, как и его братец. Не знаю, что я сам сделал бы на твоем месте. Проблема не в том, что ты его убил, а в том, КАК ты его убил. Да, это было давно. Я был малолетним придурком и мало еще что понимал в жизни. Но когда я нашел отца на том столе и увидел, что ты с ним сделал… Мне было всего тринадцать, Грешник. Кроме бати у меня никого не было, и ты у меня его отнял, причем изувечив так, что его невозможно было узнать. А потом мне пришлось сбежать на Новокузнецкую, потому что после твоей расправы над ним все это станционное быдло с Третьяковской взбесилось…
Так вот он где. Новокузнецкая. Как странно… Далековато от Автозаводской, куда он направлялся. Как же он здесь оказался? Совсем голова не варит… гудит как колокол, а память отшибло. Он ведь дошел… Дошел до Автозаводской, он видел вход в метро. Его что, вырубил и похитил этот молокосос, лишь бы притащить сюда для мести? Бред какой-то. И что-то неправильное в этом парне… Поляков почувствовал это сразу, как только очнулся – что с сыном Хомута что-то не так. Просто поначалу его отвлекала дезориентация, попытка разобраться, что происходит. А сейчас это ощущение крепло с каждой секундой. Ощущение, которому он не сразу подобрал пугающее даже его определение. Его тянуло подняться и утолить…
Нет, он сходит с ума. Какой еще голод? Он же не каннибал, он…
– Я в забавах бати участия не принимал. – Не спуская с Полякова сочащегося ненавистью взгляда, Хомут вытащил из кармана подозрительно знакомый нож, демонстративно осторожно чиркнул ногтем по острому лезвию. – Но родственные связи иногда вроде приговора. Станционные придурки вошли в раж праведного негодования и решили порвать заодно и меня. Ничего, я смылся. Всегда был шустрым. Рассказать, как я жил потом? По твоей паскудной роже вижу, что тебе это неинтересно. А все же послушай. Первые три года на новом месте я пережил чудом. Чужих ведь никто не любит, а я был чужаком, да еще подростком с темным прошлым. Слухи меня догнали, все знали, кто я такой, а проигравших никто не любит, Грешник. Ты не представляешь, сколько лет мне приходилось пресмыкаться перед более сильными, прежде чем я заслужил право на свое мнение. Сколько раз мне устраивали темную, сколько раз пытались забить насмерть за кражу вонючих объедков после чужой жрачки. За меня некому было заступиться, и мне пришлось научиться защищаться самому. И только сейчас, глядя на тебя, я понял, почему сумел выжить. Да, это действительно судьба, Грешник. Я выжил, чтобы у меня появилась возможность своими руками прикончить такого зверя, как ты. Ведь то, что ты сделал с батей, мог сделать только законченный психопат.
– Слишком много… слов.
– Ты прав, – деловито кивнул Хомут, прищурившись. – Хватит болтать.
