Он хотел подняться, но почему-то лишь дернулся и остался на месте. Поляков отлично чувствовал все, что происходило сейчас в душе парня. В первую секунду невозможность пошевелиться его лишь озадачила, но когда не удалась и вторая попытка, он забеспокоился. Рванулся… Внутренне. Мышцы больше его не слушались. Тело Хомута уже подчинилось чужой воле – воле Полякова. Он задрожал от напряжения, силясь справиться с оцепенением. На лице выступил пот. А в глазах… Ненависть таяла, сдавалась под натиском ужаса. Он уже понял. Понял, что происходит, хотя и не мог поверить в этот кошмар до конца. Хомут захрипел, не в силах произнести хоть слово.
«Давай, не тяни время, – мысленно поторопил Поляков. – Ты ошибка природы, от которой нужно очистить мир. Сын, говоришь, за отца не отвечает? А я вот вижу, что червивое яблочко от гнилой яблони недалеко укатилось».
Рука с ножом ожила сама по себе, кончик лезвия коснулся шеи Хомута сразу под скулой. Локоть поднялся на уровне плеча, выставляя рукоять под нужным углом. Затем сталь медленно погрузилась в плоть – пока не рассекла позвоночный столб. Все эти долгие секунды Хомут, не отрываясь, смотрел на Полякова полными боли и мольбы глазами. По пальцам и запястью, пятная рукав куртки, побежали струйки свежей крови. Лицо парня исказилось предсмертной судорогой, и тут же обмякло. Его тело медленно завалилось на кушетку, рядом с мертвым приятелем.
Поляков откинул одеяло, опустил босые ноги на линолеум, встал, не чувствуя холода. Раны больше не зудели. Боль выключилась, словно по волшебству. Слабости как и не бывало, тело лучилось теплом, мышцы переполняла энергия. Разве что довольно сильно болела голова, но это уже мелочи. Он все сделал правильно.
Он бегло осмотрел помещение, шагнул к одежному шкафу, но своей одежды там не обнаружил. Искать бессмысленно, ее наверняка уже носит кто-то другой – это же Новокузнецкая, рай ворья. Вернулся к Хомуту, содрал с него куртку, стянул свитер. Да уж, не слишком дальновидный поступок, нужно было убивать без крови, а теперь все перемазано, особенно свитер. Ладно, все равно выбирать не приходится, не в одеяло же завернуться и ходить, как бомжара. Примерил. Куртка чуть тесновата в плечах, но терпимо. Кирзачи тоже пришлись впору. Отодвинув тело горе-мстителя, Поляков с усмешкой вытащил из-под него «Сайгу», закинул ее на плечо.
«Вот же недоумок. У тебя было все – момент неожиданности, оружие, мотив и решимость. Но тебе приспичило поговорить. Глупо».
Он наконец выдернул лезвие «Карателя» из шеи убитого и предусмотрительно отступил на шаг, чтобы не испачкаться. Против ожидания, кровь потекла из раны вяло. Грешник вытер лезвие о чужие штаны, мельком глянул на второго мертвеца на кушетке. Если быть точным, тот был первым, кого Поляков убил в бреду. Тот самый призрак, чей огонь он забрал, чтобы восстановить силы. А Хомут был вторым. Вторым «неправильным» человеком, жизнь которого оказалась ему подвластна. И такие «неправильные» люди на станции еще имелись – биение их сердец он чувствовал даже сквозь стены. Все это так удивительно ново… Но разбираться некогда, самоанализом и бесконечными переживаниями пусть занимаются слабаки, а он просто использует то, что обрел.
Теперь память вернулась полностью, и он знал, что ему делать дальше.
Главное, что Фиона еще жива! То, что он видел во сне, не было горячечным бредом. Он должен ее спасти, вытащить из логова Храмового, как когда-то вырвал жену из лап Хомута. Жаль, что Майи больше нет… Но дочь пока жива. Он не чувствовал горя – душу заморозила кристаллизованная ненависть, позволявшая рассудку оставаться бесстрастным, расчетливым, дееспособным, собрать волю в железный кулак. И желание вернуться в Убежище как можно скорее гнало его из лазарета прочь.
Возможно, горечь и боль утраты его еще настигнет, и заставит страдать снова.
Но не сейчас.
Сейчас пусть страдают другие.
Поляков пошарил в медицинской сумке, которая раскрытой лежала возле трупа на кушетке, взял первый попавшийся скальпель и воткнул в рану на шее Хомута. Затем согнул его руку в локте и положил пальцами на рукоять. Убедившись, что со стороны все выглядит как форменное самоубийство, распахнул дверь и вышел наружу, окунаясь в станционный гомон – пахнущий смертью и с оружием в руках.
В прокуренном воздухе дым плавал сизыми клубами, перебивая вонь сивухи из трехлитровой стеклянной банки, красовавшейся в центре большого круглого стола. Вокруг банки, словно свита возле королевы, стояли кастрюлька с перченой грибной похлебкой, уже ополовиненная большая салатница со шницелями, и воинственно торчали шампуры с шашлыком, воткнутые прямо в испачканную стекающим жиром столешницу. Самая заметная деталь колыхалась именно в банке – здоровенное сизое сердце с толстыми обрубками артерий.
