Теперь и их деревня ждала своего часа. Но проходили недели, и ничто не нарушало спокойствия.
Зенек в первый раз пришел в себя, когда воды Вепша возвратились в свое русло. Он обвел взглядом избу, затем увидел Бронку, которая прикорнула у него в ногах, и медленно, но внятно произнес:
— Бронка, есть дай.
Она вскочила и минуту стояла в недоумении, тараща свои красивые глуповатые глаза. Потом кинулась в кухню, и тотчас же оттуда в комнату вбежали другие сестры и мать. Все наперебой галдели и плакали.
— Чего вы, чего?.. — бормотал Зенек, не понимая причины их слез.
Пришел отец, выставил женщин из комнаты и рассказал сыну, что с ним произошло.
— Я слышал, тебе орден дадут, — закончил он. — Сам Матеуш мне говорил. Но еще чуть-чуть — и ты вместо орденского креста деревянный получил бы. Одной ногой ты уже на том свете был. Да, повезло, что жив остался.
Выздоравливал Зенек трудно. Еще месяца полтора не вставал он с постели, а в хозяйстве, как обычно весной, работы было уйма. С раннего утра все уходили, в поле, а он целыми днями лежал один, передумав обо всем на свете. От того злополучного боя за Друч в памяти у него сохранился лишь момент, когда он вырывал у немца из рук автомат. После этого была полная пустота.
Частенько заглядывал Генек, и они беседовали, вернее, Генек рассказывал, а Зенек жадно ловил каждое слово. Сам он говорить много не мог — слишком уж ослабел. Потом Генек стал приносить ему разные книги. Поначалу он читал Зенеку Крашевского и Сенкевича. Зенек слушал, а когда приятель уходил, сам брал книги и пытался читать.
В конце концов чтение захватило его. Он подолгу размышлял о судьбах героев книг, переживал за них, завидовал им. Он желал бы быть вместе с ними, хотя знал, что это невозможно.
Однажды в солнечный день он услышал стук в дверь. Первым чувством был страх: немцы! Стук повторился настойчивее. Потом в сенях скрипнула дверь, послышались шаги. Ни жив ни мертв он лежал, закрыв глаза и затаив дыхание. Кто-то отворил дверь в комнату. Зенек приоткрыл глаза и увидел Хельку. Она стояла посреди комнаты и внимательно всматривалась в него.
— Не спишь? — спросила она.
— Нет.
— Не слышал, как я стучала?
— Слышал.
— А почему не отозвался?
— Да так… — Волнение ушло, и Зенек сразу почувствовал огромную слабость.
Она села на стул рядом с кроватью и, не отрываясь, неподвижными глазами изучающе глядела на его исхудавшее лицо.
Он также не отводил от нее взгляда. Зачем она пришла, что ей надо.
— Ты один?
— Да.
— Я давно собиралась к тебе. Мне обязательно нужно было тебя увидеть.
Она сказала это таким спокойным и ровным голосом, что он не знал, что ответить.
— Очень было больно?
— Не знаю. Я только недавно пришел в себя.
— А я и не знала, что ты тоже в партизанах.
— Уж давно…
Разговор не клеился. Они испытующе всматривались друг в друга, как бы желая прочесть по лицу что-то такое, чего не выразить словами.
— Что еще скажешь? — прервал он молчание.
— Да нет, ничего. Просто хотелось тебя увидеть, — повторила она.
— Глядеть-то не на что.
— Зенек… — Она комкала в руках платок.
— Что?
— Если я скажу, ты не рассердишься?
— Нет.
— Обещай.
— Обещаю.
— Зенек, я так тоскую по тебе… Не знаю, что со мной происходит, не знаю… Когда я услышала, что тебя ранило… когда говорили, что ты не выживешь… я думала, с ума сойду… жить не хотелось… Не смейся, я правду говорю… бывает, такое найдет… жизни не рада…
Зенек слушал, не прерывая, его лицо не выражало никаких чувств. Он слушал и удивлялся тому, как много общего у них в настроениях.
— Я все знаю, Зенек, знаю, как обо мне говорят. Знала и раньше, да наплевать мне было на эти разговоры до тех пор, пока я не встретила тебя. Ведь я тоже калека, как и ты, только у тебя нога покалечена, а у меня — душа. Сама ли она искривилась или люди виноваты — не знаю. А ты ее выпрямил…
Она вдруг встала. Цветастое платье было ей к лицу. Он продолжал молча смотреть на нее, машинально вертя в руках книгу.
— Да понимаешь ты, что говоришь? — сказал он наконец тихим, хрипловатым голосом. — Меня с собой сравниваешь! Что я, сам себе ногу покалечил? Я в своем увечье не виноват. А вот ты… Кто тебя заставлял так жить?
Она шагнула к нему, помедлила и сделала еще один шаг, глядя на него умоляюще.
— Зенек, ты меня не так понял. Я никого не виню и не жалуюсь. Но я хочу быть другой, хочу быть лучше. Неужели ты этого так и не понимаешь? Я же люблю тебя! — Она упала на колени перед кроватью, уткнулась лицом в одеяло, и ее плечи задрожали от рыданий.
Он лежал, боясь пошевелиться, и не знал, что делать — послать ли ее ко всем чертям или сказать, что верит ей? У него даже пот выступил на лбу.
— Встань сейчас же, а то войдет кто-нибудь…
— Ну и пусть смотрят! — всхлипнула Хелька. Вытирая глаза и нос, она медленно поднялась на ноги, но от кровати не отошла.
— Зенек, я знаю, что ты обо мне такого же мнения, как и все. Ну что ж, твоя воля. Но ты приходи. Я буду ждать тебя. Приходи.
После ее ухода он лежал неподвижно, глядя в потолок. Вечером к нему вернулась горячка. Он снова бредил.
