— В тридцать пятом.
— Значит, уже почти девять лет.
— Летит время, летит! Скоро и сын твой вырастет.
Они обогнали одну подводу, другую. Зенек ни с кем не здоровался, ни на кого не обращал внимания. Люди, мимо которых они проезжали, обменивались многозначительными взглядами.
— Глупо как-то получилось, Иренка, — вдруг сказал он, погоняя лошадей. — Все могло быть иначе.
— Давай не будем больше говорить об этом. Я сама во всем виновата. Если бы я тогда была такая, как сейчас, все было бы иначе. Но я была тогда молодой, глупой, отца послушалась. Впрочем, я никого не виню. А что так получилось, так, может быть, это и к лучшему…
До самой деревни они больше не разговаривали. Он сошел у тропинки, ведущей к дому Дуткевича:
— Поезжай дальше одна. А то начнутся всякие разговоры.
И не успела она опомниться, как он поцеловал ей руку. Она грустно улыбнулась ему и хлестнула лошадей.
Генек начал работать в гмине, вначале писарем, а затем секретарем.
— Мне нужно иметь рядом своих людей, Генек, — объяснил ему Матеуш. — Корчак, может быть, и неплохой работник, но уже староват.
И Генек приступил к работе. Тихий, прилежный и вежливый в обращении с людьми, он быстро завоевал уважение и старосты, и крестьян. В свободные минуты он болтал со старостой и незаметно для самого себя начал делиться с ним своими переживаниями и заботами. Рассказал и о Галине.
— Я поговорю с Людвиком, — пообещал Матеуш. — Он умный мужик, не то что Беняс. Ему, понравится, что ты секретарь гмины. Наверняка не откажет.
— Может быть, лучше я сам?..
— Нет, сначала я поговорю. Я ничего прямо не скажу, только прощупаю его, а если почувствую, что он не против, тогда ты сам к нему сходишь. В таких делах нельзя действовать наобум. Надо выбрать подходящий момент. А ты при случае поговори с Зенеком: пусть, черт побери, сдаст свой автомат, а то, того и гляди, накличет на себя беду. Ишь как ему понравилось партизанить! Еще вступит в какую-нибудь банду — и посадят парня. А жаль было бы.
— Я уже не раз разговаривал с ним, но он уперся, и все. По-моему, надо пока оставить его в покое. Он не так уж глуп, чтобы вступить в банду. Для него это оружие много значит. Не торопите его, Матеуш. Он сам отдаст.
— Дай-то бог!
Зенек каждый день наведывался в сарай для телег и, достав из тайника автомат, старательно чистил его, потом не менее тщательно чистил парабеллум. Думал о Хельке. Что с ней? Ведь после освобождения она ни разу не показалась в деревне. Может быть, ушла вслед за войском на запад, в эту свою Силезию? До Силезии, говорят, еще далеко. Даже до Варшавы не дошли. А может быть, Хелька погибла? В последние дни Люблин сильно бомбили — вначале русские, а теперь немцы. А может, она просто забыла о нем? Может быть, нашла себе в городе кого-нибудь другого? Мало разве теперь повсюду здоровых парней? Одних солдат сколько! Потом Зенек вспомнил их последнюю встречу и успокоился. Неужели она лгала? Не может быть!
Он не раз вспоминал тот вечер над Вепшем, когда молодой Малькевич напевал свои грустные песни. Хорошее было время!
А теперь? Он расхаживал из угла в угол и не знал, что ему делать. Иногда заглядывал к красноармейцам и прислушивался к их певучему говору, пению. Ему нравилось, как они поют. Он вообще любил грустные песни, а солдаты в основном их и пели. Они по два-три года не видели своих семей, а некоторые — даже больше. Среди них были и ветераны финской войны, и участники Сталинградской битвы. Они рассказывали о пережитом охотно и с юмором. Зенек не все понимал, но кивал головой и смеялся вместе с ними.
Они узнали от людей, что он был партизаном, и неплохим, и с тех пор начали относиться к нему с уважением. С жалостью смотрели на его хромую ногу, даже показали его своему врачу. Ничего нельзя сделать, констатировал тот с грустью.
Дома Зенек обычно усаживался у окна и подолгу думал. Сколько надежд возлагалось на освобождение — и все понапрасну… Где санаторий Генека? Где обещанные Матеушем школы? Ему объясняли, что война еще не закончилась, что сражается Варшава и фронт остановился на Висле. Он вроде бы и понимал, но в душе считал, что все должно было бы быть иначе.
Осенью приступили к разделу земли — к земельной реформе, как это называли. Он смотрел на лихорадочную суету вокруг, но она его не волновала. По вечерам забегал возбужденный Генек и рассказывал, сколько гектаров земли и где уже разделили. Зенек слушал его без интереса.
Однажды поздно вечером его вызвал во двор Бенек.
— Ты не сдал оружие? — спросил он приглушенным шепотом.
— Нет.
— Я тоже. Еще повоюем!
— С кем? — удивленно спросил Зенек.
— Как это с кем? С коммуной! Не видишь, что ли, на место одних пришли другие?
— Глупости болтаешь!
— Нет, не глупости! Думаешь, все сдали оружие? Только для виду, так, мелочь всякую, а остальное припрятали. Я сам видел. Пойдешь с нами?
— Куда?
— В лес. Там создается отряд. Меня уже в него приняли и даже повысили в звании. Теперь я сержант, как и ты. Пойдешь?
— Нет.
— Почему?
— Не хочу стрелять в поляков.
— А разве большевики поляки?
— Набили тебе мозги всяким дерьмом, Бенек, вот и болтаешь глупости.
