Зенек, узнав о покушении на своего командира, сунул на следующий вечер в карман парабеллум и направился к шоссе. Он поудобнее расположился в стогу и взял под наблюдение шоссе от фабричного переезда до часовни. Когда Матеуш с Генеком прошли, он по тропинке вернулся домой. Так повторялось каждый вечер, до первого снега. Вскоре Зенек пришел к выводу, что Матеуша, видимо, оставили в покое.
Однако успокаиваться было рано. В один из декабрьских вечеров выстрелом в затылок был убит возвращавшийся домой секретарь местной ячейки ППР. Это убийство взбудоражило всю деревню. Вацлава Михальского знал каждый ребенок. Всю свою жизнь он проработал на фабрике, да еще обрабатывал небольшой участок земли — приданое жены, красавицы Мариси. Это был исключительно честный человек, хотя, может быть, и слишком резкий.
Похороны Михальского состоялись в воскресенье, поэтому людей собралось множество. С завода пришли члены ППР и ППС. Ксендз Голашевский вначале отказывался участвовать в похоронах, однако его упросила вдова убитого, которую старый ксендз и крестил и венчал, и даже крестил ее детей.
Во главе похоронной процессии шел причетник с черной хоругвью, за ним — ксендз, читающий вполголоса заупокойную молитву. Товарищи убитого, пепеэровцы, несли гроб. За гробом — вдова с детьми и братья убитого. Дальше — красные знамена ППР и ППС. Замыкала процессию толпа соседей, знакомых, родственников.
Произошла небольшая заминка, когда пепеэровцы выдвинулись со своим знаменем вперед и встали рядом с причетником. Ксендз энергично запротестовал: церковные похороны должны проходить по сложившемуся ритуалу.
Зенек ковылял вместе со всеми, слушал пересуды баб и разговоры мужчин. Все говорили только об убийстве, однако никто не мог ответить на вопрос, почему убили секретаря ячейки. Кому мешал Вацек Михальский? Такой честный и порядочный человек! Горяч был, это верно, но справедлив, и все его уважали.
Матеуш тоже шел в толпе. На похоронах он представлял власть. Он даже колебался, не сказать ли несколько слов у могилы, однако раздумал. Будут говорить другие. Не стоит превращать похороны в митинг.
Извлеченные из тайника колокола гудели как положено. Шедший рядом с Генеком Зенек не спускал глаз о колокольни. Только теперь он понял, что во время оккупации ни разу не слышал их звона.
Пришли на кладбище. Ксендз неторопливо исполнял свои обязанности, деловито и аккуратно.
— Прочтем «Отче наш» и «Марию» за упокой души светлой памяти Вацлава…
Все опустились на колени в пушистый снег. Те, кто держал красные знамена, не знали, как быть, неуверенно оглядывались по сторонам, потом тоже преклонили колена, не выпуская из рук знамен. Остался стоять только Зенек — опуститься на колени он не мог, бубнил, не задумываясь, про себя молитву, поглядывая на склонившиеся головы людей.
Ксендз Голашевский говорил недолго. Зато какой-то худой мужчина из Люблина, раскрасневшийся от мороза и волнения, всячески поносил врагов народной власти, так что Зенеку стало даже не по себе. На похоронах не место говорить о таких вещах.
Затем милиционеры Александера дали недружный залп и начали засыпать могилу. Зенек видел, как после похорон вдову повели домой. Удивительно, но она ни разу не заплакала, только прижимала к себе детей и призывала бога покарать убийц.
Тогда-то впервые приехали в гмину работники органов госбезопасности. Они пробыли там около двух недель, однако уехали ни с чем: люди молчали. Если даже кто что и знал, то постороннему все равно не сказал бы.
В сознании Зенека смерть Михальского была связана с посещением Бенека. Так вот, значит, как выглядит их борьба? «На место одних пришли другие», — вспомнил он. Может быть, это правда? Может быть, там, в лесу, знают лучше? Может быть, каждый честный поляк должен стрелять теперь в русских, как раньше в немцев?
Он вспомнил добродушных веселых красноармейцев, стоявших в их деревне. Как же в таких стрелять? А разве Михальский желал кому-нибудь зла? Он справедливо разделил графскую землю, себе не взял ничего — сказал, что ему хватит и того, что есть.
За неделю до праздников в деревне снова появился Бенек.
— Командир приказал, чтобы ты сдал оружие, — сказал он.
— Чей командир?
— Мой.
— Скажи своему командиру, чтобы он поцеловал меня в ж. . .
— Зенек, поберегись! Командир не любит шутить.
— Я тоже не шучу.
— Лучше отдай добром.
— Пусть придет и заберет, если он такой герой. Это что, он давал мне его, чтобы теперь отбирать?
— Дело твое… Только потом не жалей.
— Бенек, знаешь, что я тебе скажу? Не приходи-ка ты больше ко мне, иначе получишь в морду. Тоже мне партизаны! Из кустов человеку стрелять в спину!
— А разве ты не стрелял?
— Стрелял, но во врага. И я никогда не стрелял в спину. Всегда — в грудь. Даже в вооруженного.
— Я доложу командиру.
— Доложи, доложи. И не забудь добавить, что Брузда не разучился стрелять!
На второй день рождества состоялась свадьба Галины и Генека.
Стоя в костеле, Зенек вспомнил ту, другую свадьбу, несколько лет тому назад он тоже стоял в костеле, ничего вокруг не видя и не слыша, только чувствуя, что ему нанесли несправедливую обиду.
