«Внимание, Полина! Будь осторожна!» — зазвучало у меня в голове. Я буквально замерла на месте, зная, что отец может расшифровать любой мой жест. Лгать ему крайне опасно. Под его пристальным взглядом я наклонилась вперед и опустила голову.
— Пап, меня сейчас стошнит, — сдавленно простонала я.
Это подействовало. Все-таки непробиваемый мент Романов прежде всего был моим отцом. Он испуганно сказал:
— Пойдем к машине, Эдик тебя осмотрит...
— Пап, я не хочу, чтобы меня осматривал патологоанатом, — взвыла я, — я просто посижу здесь немного, ладно?
— Ладно, сиди. — Он поднялся. — Если тебе хуже станет, позовешь меня.
Отец направился к Семену, а я осталась сидеть у моря и гадать, что тот ответит на вопрос о нашем возвращении в Бетту. Когда я через пятнадцать минут подошла к ним, мне показалось, что беседуют они вполне мирно.
— Как ты? — хором спросили меня они.
— Лучше.
— Сможешь ехать в машине, тебя не укачает? — спросил папа. При мысли о душном «уазике» меня реально затошнило, но я мужественно улыбнулась:
— Смогу!
Обратно мы опять ехали молча. Лишь при выезде на главную дорогу Семен заговорил:
— Вот здесь мы сели на попутку, Дмитрий Павлович! Это был серый «жигуленок», за рулем сидел мужчина лет тридцати пяти, внешне ничем особо не примечательный. — Я поняла, что сказал он все это исключительно для меня.
Когда «уазик» подъехал к нашему дому, мне стало совсем плохо. Я шатаясь вылезла на воздух, оправляя синее платье, прилипшее к пятой точке. Семен подал мне руку на прощание и тихо-тихо сказал: — Поля, тебе очень идет это платье.
Дома на отца набросились мама и бабушка:
— Хватит уже ее мучить, она и без того еле жива!
Папа стушевался под их дружным напором. Лишь на одном пункте он настоял твердо: по соображениям безопасности мне запретили выходить из дома.
— Посетителей хоть я имею права принимать? — буркнула я недовольно.
— Только женского пола, — отрезал отец и уехал в отдел.
Я поднялась в свою комнатушку, чтобы обдумать в тишине, какие еще «тонкие» моменты есть в наших с Семеном показаниях. Странно, что отец не спросил меня, почему мы заявились домой мокрые до нитки. Впрочем, надо знать приемчики опера. Уверена, он поинтересуется этим в самый неожиданный момент...
— Поля, к тебе посетитель женского пола! — крикнула с кухни бабушка, и я присела на постели. Через минуту в комнату вошла разряженная, как рождественская елка, Надюха. «Вот сейчас будет настоящий допрос!» — подумала я. И ошиблась.
— Слушай, ты не представляешь, как я рада, что ты жива-здорова! — заявила с порога подруга. — Мне тебе столько рассказать нужно!
Когда Надьке хотелось поведать мне очередную историю из своей жизни, она принимала позу утомленной тигрицы и говорила медленно, со вздохами, закатыванием глаз и театральными паузами. Но сегодня я не узнавала свою подругу, она с размаху плюхнулась на мою кровать и затараторила:
— Слушай, тут такое... Я тебе сейчас стихи прочитаю… — и Надя начала декламировать. Это было так неожиданно, как если бы большой Пашок вынул из ушей плеер и запел арию Онегина.
— Ну как? — спросила Надя тоном, не допускающим никакой критики. — Пойдет это для радиостанций?
— Для чего? — не поняла я.
— Ну, я хочу продать этот текст за большие деньги какой-нибудь знаменитой группе. Игорь сказал, что у меня талант и что он все устроит…
— Кто сказал?
— Ну, Игорь, мой парень!
— До вчерашнего дня твоим парнем был Витек…
— Вчерашний день многое изменил… — загадочно протянула Надя, и я наконец узнала свою подругу: она любила окружить свою персону ореолом тайны. — У тебя тут курить можно? — спросила она, и я поняла, что мы переходим к романтической части повествования.
— Нет, пойдем в сад, там гамак, посидим в нем…
В саду у калитки лежала кучка пожелтевших листьев — моя неугомонная бабушка уже успела пройтись по дорожке с метлой. Мы постелили на гамак плед и уселись вдвоем, прижавшись друг к другу. Надя закурила ароматную ментоловую сигаретку, выпустила красивые колечки дыма и, мечтательно глядя на то, как они растворяются в прозрачном осеннем воздухе, начала:
