– Повезло тебе, пацан. Таких, как ты, еще пять лет назад убивали без суда и следствия. А сейчас находятся те, кто жалеет. Как можно жалостью спасти человечество?
Игнату от его взгляда стала страшно. Он вспомнил про связанную девушку, следы крови на земле. И ещё выдернул из глубин памяти размытый образ дяди Жени с пистолетом в руке. Дядя Женя что-то кричал, ругался. Ему тоже было страшно. Из левого уха дяди Жени тогда текла кровь, а по правому уху он отчаянно бил ладонью. Бил, бил, бил…
– Повезло тебе, пацан, что батя высокий человек, может себе позволить сидеть тут, и чтоб никто его не трогал. Береги это везение. А то, знаешь, пронюхает кто…
– Не пугай сына, – прервал пьяный монолог папа. – Иди спать, Игнат. Тут взрослые разговоры, тебе не нужно слушать. И потом, молитвы скоро. Повтори.
– Молитвы для него? – хрюкнул смехом дядя Женя. – И как, Константиныч, помогают?
Игната дважды уговаривать не пришлось, он выскользнул из-за стола и отправился в дом. Уже на пороге его догнала мама, приобняла.
– Дядя Женя глупости говорит, когда пьяный, – сказала она, пока поднимались на второй этаж, в детскую. – Он вообще всегда глупости говорит. Не слушай его.
– Мам, а что это была за девушка в его машине?
– Зараженная, – ответила мама. – В активной фазе, а потому голодная. Они когда голодные, очень опасные. Поэтому дядя Женя ее и связал. Дождется, когда активная фаза сменится, и развяжет. Ничего страшного.
– Вы меня так же держите?
Он помнил, но хотел задать этот вопрос, глядя маме в глаза. Мама же моргнула, сглотнула и ответила негромко:
– Нет, малыш. У тебя есть своя комната, своя кровать. Ты молишься и сопротивляешься…
Они остановились у открытой двери в детскую. Внутри горел ночник, длинные тени наползли на кровать и шкаф с одеждой, растеклись по старому ковру, узоры на котором так сильно выцвели, что походили на призраков.
Мама погладила Игната по щеке.
– Завтра утром всё расскажу, – сказала она и поцеловала Игната в лоб. От неё пахло алкоголем, сигаретами и усталостью.
Мама оставила его в комнате одного, а сама вернулась на улицу.
В детской на кровати лежал Бельчонок, уткнувшийся носом в подушку. Поглядывал на мальчика чёрными глазками. Хвост осторожно двигался из стороны в сторону. Подступала ночь, а это значит, щенок снова устроит традиционные поскуливания и царапанья. И когда же он уже вымахает во взрослого красивого пса? С ним бы Игнат ходил за червями, на рыбалку и даже на охоту. Папа бы наверняка разрешил идти на охоту с псом.
Он подошел к окну и, откинув украдкой угол занавески, наблюдал за улицей.
Папа и дядя Женя о чём-то долго разговаривали. Сначала спорили, потом жестикулировали, потом обнимались, потом снова спорили. В перерывах опустошали банки пива. Мама сидела поодаль на плетеном стуле, закинув ногу на ногу, и курила. Кажется, она никого не слушала и не слышала, а просто наслаждалась прохладой ночи. Яркий огонек сигареты смотрел в звездное небо.
В какой-то момент дядя Женя потянулся к радио, включил, вытянув антенну к небу. И хотя Игнат не слышал звуков, он знал, что сейчас произойдет: начиналась традиционная триединая молитва. Предназначалась она для людей, а зараженным была опасна, поэтому Игната от радио в нужное время выпроваживали. Триединая молитва очищала мысли от дурноты и скверны, делала людей сильнее в противостоянии с зараженными.
(Ты должен был это забыть, пацан! Не для тебя молитва, слышишь?)
Для Игната папа написал другие молитвы, которые тоже вроде бы должны были чем-то помогать и от чего-то защищать, но ничего такого Игнат в них не чувствовал, а видел только сложенные в слова буковки без особо смысла. Если читать их быстро, выходила бредятина. Если медленно – скукотища. Но папа настаивал, а Игнат его авторитету не сопротивлялся.
Дядя Женя, мама и папа взялись за руки и опустили головы. Губы их шевелились, повторяя слова, вероятно, доносящиеся из радио. Мама не вытащила сигарету, в сумерках прыгал яркий огонек, будто налипший на её губы. Триединая молитва длилась минут десять, после чего дядя Женя сгрёб радио и убрал под стол, а вместо неё водрузил очередную бутылку с алкоголем.
Когда ночь окончательно съела краски дня, папа принёс две лампы, горящие тёмно-красным, зловещим светом. Издалека уже ничего нельзя было рассмотреть, и Игнат лёг в кровать, потеснив Бельчонка.
Мысли его были беспокойные, как мелкие головастики в тёплой луже. Они то прыгали перед глазами, то ныряли в глубину воспоминаний и появлялись с уловом. Столько мыслей у Игната не было, кажется, никогда. Хотя он мог забыть. Сколько всего забывал, как выясняется.
