Темное дело полностью

— Итак, для меня все стало ясно. Когда Левит умер, то поначалу, наверное, у Русаковой и не возникло четкого плана. Но тут, по всей видимости, она заметила, какое впечатление эта смерть произвела на Ваню Калачева. Она совершила пробный маневр: поделилась с Рохлиным будто бы сомнениями, что Левит — не случайная жертва. Он постарался ее успокоить, и она, очевидно, решила провести, во-первых, эксперимент, а во-вторых, сделать первый шаг. Она сымитировала сердечный приступ. Эго тоже порядком напугало нас, участников круиза. Когда я нес эту женщину в медсанчасть, я и думать не гадал, что в душе она смеется и надо мной, и над нами всеми. Итак, она симулировала сердечный приступ. Начало ее активной деятельности было положено.

К ее радости Ваня Калачев, как она и предполагала, перепугался до такой степени, что у него прихватило сердце, и он вскоре тоже оказался в медсанчасти. Там, когда они были уже вдвоем, она довела его до полного исступления своими разговорами. Ваня внушаем, и она видела это. Если уж она подмяла под себя Рохлина и неизвестного мне президента компании «Сафари», то Ваня для нее был — пустяк

— Ведьма, — пробормотал Ваня.

Ольга так на него посмотрела, что он заткнулся.

— Потом она проделала этот трюк с кассетой, — уверенно сказал я. — Порядки в радиорубке такие, что любой может войти и поставить все, что душе его угодно. Я даже не знаю, кто там этим хозяйством заведует. Итак, она за ночь записала свой голос, исказив его до неузнаваемости, а за завтраком прокрутила кассету. Напряжение достигло еще большего накала. А теперь я вам скажу, зачем она все это делала.

Я внимательно, в который уже раз, оглядел всех присутствующих.

— Что вы делали, уважаемые господа, большинство из вас, когда напряжение, которое она так искусно поддерживала, достигло апогея, что делало большинство из здесь присутствующих? Простите, я волнуюсь, может быть сейчас я волнуюсь больше, чем тогда, когда указывал вам на преступницу. Я волнуюсь, потому что мне придется сказать вам несколько очень неприятных слов. Вы хотели снять напряжение, господа, и считали, что лучшее для этого средство — рулетка. Я никогда в жизни не видел столько лиц, на которых бы так явно были написаны алчность, алчность и алчность. Это были не лица — это было одно сплошное воплощение алчности. На вас было больно смотреть, господа. Какое-то безумие.

Ответом мне было гробовое молчание.

— Вот зачем ей это было нужно, — сказал я. — Вы шли в казино и оставляли там огромные суммы. А она имела с них десять процентов. Она бы и так имела большие, по нашим понятиям, деньги. По нашим — я имею в виду меня, мою невесту Юлю и нашего друга Костю. Мы — журналисты, и денег у нас не так много. Может быть, поэтому мы не поддались этому соблазну. Но я не о том. Ольга Русакова не просто хотела денег. Она хотела иметь очень большие деньги. А то, что это было связано с огромным риском, только поддерживало в ней азарт, подогревало ее интерес, можно сказать, возбуждало ее желание вести смертельную игру. Она и оказалась смертельной.

На некоторое время воцарилось молчание. А потом Вероника Юрьева словно очнулась от оцепенения и сказала, обращаясь к Ольге:

— В старину, барышня, таких людей, как вы, называли авантюристами.

— А взрыв? — хрипло спросил Лева Яйцин. — Взрыв тоже она организовала?

— Нет, — ответил за меня Туровский. — На это я отвечу. Взрыв на совести этого господина, — он показал пальцем на Петуха Петра Петровича. — Ему захотелось провести пробу грунта. Его помощник Геращенко — инженер, он разбирается в механизмах. Взорвал так, чтобы мы опустились на дно. Он, Петух, еще не знал, что лодка уже принадлежит ему. То есть фирме «Нефтьсибирьинвест».

— Как это? — тупо смотрел на Туровского Лева.

— Очень просто, — развел тот руками. — «Нефтьсибирьинвест» скупила акции лодки. Что ты хочешь, Лева, акулы империализма есть акулы.

Лева посмотрел на мрачного Петра Петровича и процедил ему сквозь зубы:

— Акула… Какая он акула? Петух, тоже мне… Козел, он и есть — козел.

— Слава Богу, никто не пострадал, — сказала Вероника, и тут же смутилась. — Извините… Я имела в виду… Впрочем, извините.

И она замолчала, совсем уже смутившись. Я посмотрел на Зотова.

— Командир! — сказал я ему. — Гляньте-ка на свои командирские. Который, собственно, час?

Все глаза устремились на Зотова, хотя почти у каждого были в наличии свои наручные часы.

Командир выставил вперед руку, посмотрел на часы и хмуро сообщил:

— Двенадцать минут первого.

Я улыбнулся:

— С Новым годом вас, товарищи!

Собственно, это не эпилог, а то, что произошло в самом конце этой самой оригинальной в моей жизни встречи Нового года.

Я сидел между Костей и Юлей, все еще не пришедший в себя после триумфа и поздравлений. Ольгу давно уже увели в служебную каюту, где просто надежно заперли — никому не хотелось находиться в обществе с убийцей.

Юля прижалась к моему плечу и проговорила:

— А все-таки я первая сказала, что автор того текста на кассете — женщина.

Осоловевший от возлияний, я только снисходительно улыбался. А она вдруг перегнулась через меня и сказала Косте: