Темное дело полностью

Лева: Илья, ты меня знаешь. Я не посмотрю на твое высшее образование. Мне наплевать. Говори: зачем ты вошел в каюту? Ты понимаешь, что ты — в жопе, дурашка?

Илья: Лева, мне на тебя тоже наплевать. Я вошел в каюту Рохлина, потому что он просил меня об этом. Достаточно?

Лева: Он просил тебя прийти к нему?

Илья: Нет, не просил. Но ты докажи мне это.

Лева: Не понял.

Илья: Ты в курсе, что такое презумпция невиновности?

Лева: Ты мне зубы не заговаривай. Зачем ты вошел в каюту Рохлина?!

Илья: Отстань, Лева. Вошел, и все. Смотрю — труп. Я — к командиру. Я думал, он умный человек. А он тебя вызвал. Кто же знал?

Лева: Ты что этим хочешь сказать?

Илья: Повторяю для особо одаренных: я шел по коридору…

Лева: Это я уже слышал.

Илья: Смотрю — дверь. Открыта. Я вхожу. Вижу — труп. На столе — бумажка. А там написано: сам, мол, во всем виноват. И все. Это самоубийство, Лева.

Лева: Так не убиваются — током. Никогда не слышал, чтоб током убивались.

Илья: Ты и о презумпции невиновности никогда не слышал. И что мне теперь из-за этого — под суд идти? Докажи, Лева. А потом допрашивай.

Лева: И так ясно, что ты виноват. И инфаркты эти. И открытки. Все это ты мог очень спокойно подстроить. Ты в жопе, Илюха.

Илья: Это точно, Лева. Потому что ты сам — сплошная жопа. Оставь меня в покое, ладно?

Туровский смеялся, а в глазах его была такая непроходимая тоска, что я, натурально, проникся к нему искренней жалостью.

— Ты понимаешь? — говорил он мне. — Ты понимаешь, что теперь не Илья в полной заднице, а я?! Пусть даже Яйцин и прав, пусть Илья виновен и действительно убил Этого беднягу, но что теперь мне будет, а? Сначала — Левит, но это ладно, он как бы своей смертью умер, как-нибудь бы выкрутились. Открытки эти, ну Бог с ними, посчитали бы за дурацкий розыгрыш, тоже обошлось бы как-нибудь. Но Рохлин, Гриша! Рохлин… Теперь осталось только меня закрыть в кутузку за преступную халатность…

Я с сочувствием смотрел на него.

— Но послушай, — сказал я. — Ты ведь уже как бы не хозяин, а? И ты не можешь отвечать за круиз. Это же самые настоящие форс-мажорные обстоятельства.

— Смеешься? — глянул он на меня. — Контракт действует, и никто круиз не отменял. Этот Петух даже связываться не будет с тем, что происходит. Он спокойно дождется конца рейса и так же спокойно подождет, пока фирму «Сафари» в моем лице не сожрут с дерьмом. А потом так же спокойненько приберет лодку к рукам. И забудет об этом круизе, как о страшном сне.

Я насторожился.

— Значит, ему на руку все, что произошло? — участливо спросил я его.

— Да в общем-то — да, — пожал плечами Туровский. — Но ты не слишком копытом-то бей. Лодка уже и так — его, так что рисковать из-за какого-то круиза он, я думаю, вряд ли станет. Хотя…

— Вот именно — хотя, — проговорил я. — Кто их знает, этих новых русских? Анекдот хочешь?

— Ну…

— Покупает новый русский шикарный автомобиль, самой последней модели, самый дорогой. Просто безумно дорогой, у нас с тобой никогда таких денег не будет.

— Типун тебе на язык.

— Ну слушай. Ну вот, покупает, а через пару недель за новым приезжает. Хочу, говорит, новую тачку себе, такую же. Ему говорят: «Вы же две недели назад купили себе шикарный автомобиль! Неужели разбили?!» А он и отвечает: «Да нет, не разбил. Пепельница в тачке засорилась — пепел стряхивать некуда. На пол же не буду!»

Туровский расхохотался. А через какое-то время сник, будто задумался о чем-то о своем и вдруг вроде бы не к месту процедил сквозь зубы:

— Козлы…

Я не стал уточнять, кого именно он имел в виду. Мне казалось, я понимал, кого…

— Жалко Рохлина, — произнес вдруг он.

Я вздрогнул. Я тоже думал о покойном не переставая. И то, что, говоря о посторонних вещах, мы с ним думали об одном и том же, произвело на меня впечатление.

— С чего бы ему кончать жизнь самоубийством? — спросил я.

Он пожал плечами.

— Не знаю уж, в чем он там виноват, как пишет, — сказал Туровский, — но мне он нравился. Надежный какой-то он был. Чувствовалась в нем какая-то сермяга. Хоть и стюард. Профессия вроде несерьезная — да? — а человек, — он кивнул и повторил, — надежный.

— Такие так просто жизнь самоубийством не кончают, — сказал я чуть настойчивее, чем того требовали приличия.

Туровский вздохнул.

— Да уж, — сказал он.

— Может быть, несчастная любовь? — подсказал я.

Он в недоумении уставился на меня.

— Да нет! — наконец отмахнулся он. — Конечно, было у него что-то с Ольгой, но чтобы такие страсти… Нет.

— С кем? — переспросил я.

— С Ольгой, — повторил он. — Крупье наша. Или надо говорить — наш?

— Если крупье, — улыбнулся я, — то тогда логично говорить — наш крупье. Так что у него с ней было? С Ольгой?

— Хорошо он к ней относился, — твердо проговорил Туровский. Оберегал.

— А она?

Он снова пожал плечами.

— А что — она? — переспросил он. — По ее лицу сам черт не разберет, кого она любит. И что вообще она любит. Равнодушная стерва. Может, и из-за нее, кто их там разберет?

— Понятно, — сказал я.