Темное дело полностью

Я понял, что был не прав. Я понял, что должен немедленно снова сделать предложение Рябининой, иначе она забудет о моем существовании вообще. И понял, что мне нужно делать ей предложение каждый день, пять, десять раз в день, пока она не забудет обо всех обидах, нанесенных ей мною и, торжествуя, не даст свое согласие на брак.

Что ни говори, но в торжествующих женщинах есть нечто завораживающее. И уверенность в себе у них, — разве, по большому счету, это — не прекрасно?

Рябинину я нашел в бассейне. Она плавала и наслаждалась этим занятием. Рядом тусовался, естественно, Сюткин, и впервые в жизни я почувствовал что-то вроде уколов ревности.

— Привет! — помахала она мне из воды. — Можешь меня поздравить!

— Сюткин сделал тебе предложение? — глупо ухмыльнувшись, спросил я ее, — поздравляю!

Костя загоготал и ушел под воду.

— Я что, угадал? — чувствуя, что бледнею, спросил я Рябинину.

— Почти! — весело ответила она мне. — Мне предоставили отдельную жилплощадь!

— В каком смысле? — облегченно вздохнув, проговорил я. — Ты подавала на расширение?

Она подплыла к бортику и оказалась рядом со мной.

— Можно и так сказать, — ответила она. — Каюта Рохлина освободилась, и я попросила ее для себя. Мне дали.

— Еще бы. Кто, кроме тебя, мог ее попросить? Там же был труп, ты что, забыла?! — я сел перед ней на корточки.

Она тряхнула мокрыми волосами, и брызги полетели на меня...

— Я не верю в привидения, — сказала она будничным тоном. — Зато, наконец, обойдусь без вашего общества по ночам. Вы оба так храпите!

— Я не храплю! — запротестовал я. — Ты же прекрасно знаешь, что я не храплю. Сама говорила!

— Я хотела сделать для тебя приятное, — невинно смотрела она на меня. — Тогда… А теперь не хочу. И говорю тебе правду — ты храпишь.

— Вот так, да? — усмехнулся я.

— Ага, — сказала она.

— Но другие женщины мне тоже говорили, что я не храплю, — я намеренно, признаюсь, задевал ее гордость, но мне не хотелось оставаться смешным,

— Они тоже тебе льстили, — не моргнув глазом, сказала мне Рябинина. — А потом просто не хотели связываться. А мне — по барабану. Думай, что хочешь.

Вода около нас вспучилась, запузырилась, пошла волнами, от неожиданности Рябинина завизжала, и на поверхность вынырнула голова Кости Сюткина.

— Поцелуйтесь, — потребовала голова.

Рябинина, взяла его за волосы и окунула обратно в воду. Через полминуты, когда сопротивление Кости стало затихать, и я уже начал волноваться за его жизнь, она вытащила голову. Костя жадно хватал воздух.

— Ты что?! — задыхаясь, вопил он. — Я же не успел набрать воздуху!

— Так было бы неинтересно! — заявила Рябинина. — Проси прощения!

— За что?!

— За все! — твердо говорила ему Юлия. — За наглость, за бестактность, за хамство, за то, что водку пьешь и вообще за то, что ты — мужчина.

Я понял, что она сейчас не Костю топит — меня.

— Прости! — проникновенно попросил Костя, и, сжалившись, она его отпустила.

— Живи, несчастный…

Мне вдруг стало ужасно плохо. Я почувствовал ее — всю, до кончиков ногтей, всю без остатка, я, наверное, стал ею самой, то есть Григорий Лапшин на ничтожную долю мгновения вдруг стал Юлией Рябининой, но и этого кратчайшего мига мне хватило, чтобы понять как мне, Юле Рябининой, то есть я хотел сказать, как ей, Григорию Лапш… тьфу, черт, как ей, Юлии Рябининой, плохо живется на этом свете. И еще я понял кое-что, но что именно вам, господа, не скажу. Не обижайтесь, это слишком личное, такое не рассказывается.

Я решил сменить тему.

— Там хоть убрали? — спросил я.

— Где? — не поняла она.

Видимо, как и я, думала о другом.

— В каюте Рохлина?

Она пожала плечами.

— Зачем там будет кто-то убирать? Что у меня — у самой рук нет? Это вы привыкли к горничным.

— Так никто не делает, — возразил я.

— Почему? — удивилась она. — Что за чисто мужская точка зрения? — она убрала волосы на затылок и стала ужасно, пронзительно красивой. — Вообще-то, горничная там пыталась навести порядок, но я сказала ей, что это лишнее. Она, кстати, сказала, что многие женщины сами убираются в своих каютах: Вероника, Ольга, Стелла твоя любимая…

— Почему обязательно моя? — растерялся я. — Да еще — любимая?! Перегрелась на льдине?

— Вероника убирает в своей каюте? — задумчиво проговорил молчавший до сих пор Сюткин. — Уважаю. Не всякая актриса на такое способна.

— Она не просто актриса, — сказала Рябинина. — Она — советская актриса. Этим просто все сказано.

— Да, — кивнул я. — Советские люди впереди планеты всей. Знакомо.

— Причем тут это? — сказала Рябинина. — Я имею в виду элементарную скромность. Впрочем, тебе, Лапшин, этого не понять…

Разозлился я ужасно, и только этим обстоятельством можно объяснить то, что я сказал дальше:

— А может, они с Вячеславом Сергеевичем презервативы прячут, а?

Да, шутка была явно не из моего репертуара, заимствованная из подворотни. Они даже отвечать не стали.

Костя ушел под воду, оттолкнулся ногами от бортика и уплыл от греха, видимо, подальше. Рябинина тяжело вздохнула, будто имела дело с безнадежно больным и, откинувшись на спину, медленно поплыла вдоль пенопластовой дорожки.

Чувствовал себя я очень скверно.