Графиня улыбнулась, приложив палец к губам, и ушла к себе наверх, чтобы лечь спать; после одержанной победы она почувствовала полное изнеможение.
От Сен-Синя до флигеля Мишю ближе всего по дороге, ведущей мимо фермы «Белаш» прямо к лужайке, где Мишю накануне впервые увидел сыщиков. Поэтому жандарм, провожавший Корантена, вез его именно этой дорогой, ею ехал и арсийский вахмистр. По пути агент старался представить себе — каким образом вахмистр мог быть выбит из седла. Он бранил себя за то, что с таким важным поручением послал только одного человека, и вывел из этого промаха некое непреложное правило, чтобы включить его в устав полицейской службы, который составлял для собственного употребления.
«Раз им удалось отделаться от жандарма, они, вероятно, отделались и от Виолета, — думал он. — Пять павших лошадей, как видно, — лошади заговорщиков; они доставили в лес из окрестностей Парижа четырех дворян и Мишю».
— У Мишю есть лошадь? — спросил он арсийского жандарма.
— Еще бы, да притом знатная лошадка, — ответил тот, — это охотничья лошадь из конюшен бывшего маркиза де Симеза. Хоть ей уж пятнадцать годков, она лучше молодой; Мишю гоняет на ней по двадцать миль, а шерсть у нее все равно сухая, как моя шляпа. Зато уж он и холит ее! И продать ни за какие деньги не соглашается.
— А какой она масти?
— Темно-караковая, с белыми бабками, сухая, жилистая, словно арабский жеребец.
— А ты арабских видел?
— Я только год как вернулся из Египта и ездил там на мамелюкских лошадях. В кавалерии срок службы — одиннадцать лет: я был на Рейне в армии генерала Стенжеля, оттуда попал в Италию, а потом с первым консулом — в Египет. Скоро меня произведут в вахмистры.
— Пока я буду во флигеле у Мишю, сходи на конюшню, и, раз ты одиннадцать лет имеешь дело с лошадьми, тебе легко распознать, была ли лошадь недавно под седлом.
— Смотрите-ка, вот где свалился наш бригадир, — воскликнул жандарм, указывая на то место, где дорога выходит на лужайку.
— Скажи капитану, чтобы заехал за мной сюда, к Мишю; мы вместе поедем в Труа.
Корантен слез с лошади и несколько минут изучал местность. Он осмотрел два вяза, росшие друг против друга, один у самой ограды парка, другой на лужайке, которую пересекает проселок; потом он увидел то, чего никто не заметил, а именно: форменную пуговицу, лежавшую в дорожной пыли; он подобрал ее. Войдя во флигель, он застал Виолета и Мишю сидящими за столом на кухне; они все еще препирались. Виолет встал, поклонился Корантену и предложил ему выпить.
— Благодарю вас; я хотел бы повидать вахмистра, — ответил молодой человек, который понял с первого взгляда, что Виолет пьян уже полсуток.
— Вахмистр наверху, при нем моя жена, — сказал Мишю.
— Ну, вахмистр, как вы себя чувствуете? — осведомился Корантен, взбежав по лестнице и увидев жандарма, лежавшего с обвязанной головой на кровати г-жи Мишю.
Его шапка, сабля и снаряжение были сложены на стуле. Марта, послушная женской доброте и к тому же не знавшая о проделке сына, вместе с матерью ухаживала за больным.
— Мы ждем доктора из Арси, господина Варле, — сказала г-жа Мишю. — За ним поехал Гоше.
— Оставьте нас на минутку, — сказал Корантен, который был изумлен этой картиной, говорившей о полной непричастности обеих женщин к происшествию.
— Куда вас ударило? — спросил он, разглядывая мундир бригадира.
— В грудь, — ответил тот.
— Посмотрим-ка ваши ремни, — сказал Корантен.
Недавний закон, предусматривавший малейшие детали мундиров так называемой национальной жандармерии, присвоил ей желтый пояс с белой полоской по краям и бляху, довольно похожую на бляху теперешних полевых сторожей, со странной подписью:
— В котором часу вас подобрали? — спросил Корантен.
— Да на рассвете.
— Вас сейчас же перенесли сюда? — продолжал Корантен, заметив, что постель не открыта.
— Да.
— А кто вас переносил?
— Женщины и парнишка Мишю; он меня и нашел, я был без памяти.
«Так, значит, они не ложились, — подумал Корантен. — Бригадира не подстрелили и не ударили палкой, — ведь чтобы ударить, противник должен был бы находиться на одном уровне с ним, то есть тоже верхом; следовательно, бригадира можно было свалить только при помощи какого-нибудь препятствия, поставленного на его пути. Бревном? Это исключено. Железной цепью? Она оставила бы ссадины».
— А что вы почувствовали? — спросил он у бригадира, разглядывая его.
— Меня опрокинуло с такой силой...
— У вас ссадина на подбородке.
— Мне кажется, — ответил бригадир, — что лицо мне ободрало веревкой...
— Теперь понимаю! — промолвил Корантен. — Кто-то протянул между деревьями веревку, чтобы преградить вам путь...
— Пожалуй, что и так, — согласился бригадир.
Корантен спустился вниз и вошел в столовую.
