— Ну, старый плут, давай же по рукам, — говорил Мишю, обращаясь к Виолету и глядя на сыщика. — За все — сто двадцать тысяч франков, и вы хозяин моих владений. А я стану жить на ренту.
— Клянусь Христом-богом, у меня всего-навсего шестьдесят тысяч.
— Но ведь я на остальную сумму предлагаю вам отсрочку. Что же это мы со вчерашнего дня никак не можем сторговаться... Земля-то — первый сорт.
— Земля хорошая, — согласился Виолет.
— Марта! Подай-ка вина! — крикнул Мишю.
— Не довольно ли? — воскликнула мать Марты. — Это уж четырнадцатая бутылка!
— Вы здесь с девяти часов утра? — спросил Корантен у Виолета.
— Что вы, помилуйте. Я тут сижу как вкопанный с вечера и ничего не выторговал: чем больше он меня поит, тем больше запрашивает.
— При торге так и ведется: кто поднимает стакан, тот поднимает и цену, — заметил Корантен.
Дюжина пустых бутылок, выстроенных на конце стола, подтверждала слова старухи. Тем временем жандарм поманил Корантена, стоявшего за дверью, и, когда тот вышел, сказал ему на ухо:
— В конюшне лошади нет.
— Вы послали сынишку в город верхом, значит, он скоро должен вернуться, — сказал Корантен, возвращаясь в комнату.
— Нет, сударь, он пошел пешком, — ответила Марта.
— А куда же вы девали лошадь?
— Я ее одолжил, — сухо ответил Мишю.
— Ну-ка, подите сюда, благодетель, — сказал Корантен управляющему, — мне надо шепнуть вам кое-что на ушко.
Корантен и Мишю вышли.
— Карабин, который вы заряжали вчера в четыре часа дня, предназначался для того, чтобы убить государственного советника: нотариус Гревен видел вас. Но привлечь вас за это нельзя: намерения ясны, а свидетелей нет. Вы каким-то образом — не знаю точно каким — одурманили Виолета; вы сами, ваша жена и сын провели ночь вне дома, чтобы предупредить мадмуазель де Сен-Синь о нашем появлении и спасти ее братьев, которых вы же привели сюда — еще не знаю точно, куда именно. Ваш сын либо жена, надо сказать, довольно ловко свалили вахмистра с лошади. Словом, мы оказались биты. Вы парень не промах. Но разговор еще не кончен, мы на этом не успокоимся. Хотите идти на мировую? Ваши хозяева от этого только выиграют.
— Пройдемте вон туда; там нас не услышат, — сказал Мишю и повел сыщика в глубь парка, к пруду.
Когда Корантен увидел воду, он вызывающе посмотрел на Мишю; последний, вероятно, рассчитывал, что у него хватит силы сбросить этого человека в пруд, где под тремя футами воды было еще футов семь ила. Так в Бразилии дряблое, хладнокровное боа могло бы бросить вызов хищному рыжему ягуару.
— Мне пить неохота, — заметил франт, останавливаясь на краю луга и запуская руку в боковой карман, чтобы взяться за кинжальчик.
— Нам не понять друг друга, — холодно отозвался Мишю.
— Будьте паинькой, дорогой мой; правосудие будет следить за каждым вашим шагом.
— Если оно разбирается в делах не лучше вас, то это опасно не для одного меня, а для всех, — ответил управляющий.
— Итак, вы отказываетесь? — многозначительно спросил Корантен.
— Пусть лучше мне сто раз отрубят голову, если только можно отрубить ее человеку сто раз, чем быть заодно с таким негодяем, как ты.
Корантен смерил взглядом Мишю, его домик и лаявшего Куро и поспешил сесть в кабриолет. Проездом он отдал в Труа кое-какие распоряжения и вернулся в Париж. Всем жандармским отрядам были даны секретные приказы и инструкции.
В течение декабря, января и февраля полиция усердно и неутомимо разыскивала заговорщиков по всем, даже самым глухим, деревням. Сыщики прислушивались к разговорам во всех кабачках. Корантен установил следующие три важных обстоятельства: в окрестностях Ланьи была обнаружена павшая лошадь, похожая на лошадь Мишю. Пять лошадей, зарытых в Нодемском лесу, были проданы фермерами и мельниками по пятьсот франков каждая некоему человеку, который, судя по приметам, был не кто иной, как Мишю. После издания закона относительно укрывателей и сообщников Жорж Корантен сосредоточил слежку только на Нодемском лесе. А после того как были арестованы Моро, роялисты и Пишегрю, в этой местности уже никто не замечал посторонних лиц. Тем временем Мишю лишился места: арсийский нотариус предъявил ему письмо, в котором государственный советник, ставший теперь сенатором, просил Гревена принять от управляющего дела и рассчитать его. Мишю в три дня сдал отчетность, получил соответствующую расписку и уволился. К великому изумлению всей округи, он переселился в Сен-Синь, где Лоранса сдала ему в аренду землю. День его водворения в Сен-Сине роковым образом совпал с казнью герцога Энгиенского. Почти одновременно по всей Франции стало известно об аресте, отдаче под суд, осуждении и смерти герцога — о тех страшных репрессиях, которые предшествовали делу Полиньяка, Ривьера и Моро.
