– Я не дам тебе потомства.
– Разве я желаю его? Мой единственный сын умер.
Она вздрогнула, внимательно посмотрела на меня, схватила за руку и поцеловала ее: мое признание сблизило нас.
– И ты тоже не желаешь?
– И я.
Именно она потребовала второго соития, которое восхитило меня еще больше. Целиком отдавшись радости происходящего, я не стал уточнять, что Хам умер от старости у меня на руках, но руки эти не постарели. Чтобы жить как все, мне следовало молча хранить свои тайны.
Наша любовь расцвела с силой очевидности. Уже давно созревшие друг для друга, мы тем самым совершили непостижимую ошибку, не заметив этого. В течение дня, когда мы заботились о крошечных сиротах, она – как спасительница, а я – как врач, и ночью в этом утлом домишке, который отныне я полюбил как семейное гнездо, наше взаимопонимание оказалось столь же напряженным, сколь и нежным.
Я сообщил Пакену, что в память о своем отце-целителе возвращаюсь к прежнему ремеслу.
– Угу, на самом-то деле только потому, что ты влюблен в Мерет.
– Мне жаль, но я больше не приду в лавку.
– Там я уже давным-давно на тебя не рассчитываю, – вздохнул он.
Пакен не обиделся. Его добрый нрав исключал горечь злопамятства, его отношение ко мне изменилось: я стал мужем его сестры, что в его представлении было совершенно естественно, и я ему за это был благодарен. По утрам мы вместе умывались в заводи среди тростника, я частенько вместе с ним отдавал дань лакомствам, после чего он бежал в парфюмерную лавку, чтобы услаждать дам.
Впрочем, как-то раз, воротившись домой, он тотчас крепко схватил меня за руку и потащил на берег. Ему надо было поговорить со мной, но не при Мерет.
– Катастрофа: тебя призывает Неферу.
– Соври, что нигде не смог меня найти.
– Ты шутишь!
– Или что я ушел из города.
Он пристально посмотрел на меня:
– Неферу легко вычислить, что ей солгали. Во дворце трудятся соглядатаи.
– Ладно, не стану увиливать: я с ней встречусь.
– Вот и славно! Принцесса в восторге от своего состояния. Недавно она демонстрировала свои округлившиеся бока, разгуливая по Мемфису в носилках. Мери-Узер-Ра хоть и болен, а вопит во все горло, что пребывает на вершине блаженства. Тем лучше для тебя! Она так ликует, что не станет слишком приставать…
После долгого отсутствия я совсем иначе воспринял дворец фараона: отныне он казался мне дворцом безразличия. Равнодушный к судьбе народа, к нищете, которая вынуждает семьи отказываться от своих отпрысков, к трудностям, которые стоят на пути простых египтян, дворец выставлял напоказ свою роскошь и великолепие. Даже в павильоне Неферу в глаза бросалось лишь несовершенство его достоинств – он был чересчур нарядным, чересчур прелестным, чересчур женственным.
Представ перед дочерью фараона, я поклонился – скорее с достоинством, нежели рабски.
– Принцесса, я должен кое в чем признаться тебе.
Я заговорил прежде нее; это так поразило Неферу, что она даже не сразу набросилась на меня. Я отметил, до какой степени она, увешанная амулетами с изображениями Туэрис и Бэс, которые оберегают от дурной участи, раздалась. Воспользовавшись этим предлогом, я объявил:
– Неферу, я, как и мой отец, целитель и решил вновь вернуться к своему искусству. Я покинул парфюмерную лавку, потому что люблю одну женщину и не стану ее обманывать.
Принцесса окаменела. Ее мозг обрабатывал полученные сведения. Какое для нее окажется самым важным?
– Целитель? Ты правда целитель?
Вот что ее интересовало. Я подтвердил и рассказал ей, что, прибыв в Мемфис, я предпочел удобства и «нанялся» к Фефи, о чем не жалею, но что тот период моей жизни завершен. Тут я рассыпался целой тирадой высокопарных и запутанных комплиментов, чтобы поблагодарить принцессу за все ее благодеяния, выразить, до какой степени мне дороги проведенные с ней бесценные моменты, уверить, что никогда я…
– Целитель! – повторила она, прервав мой поток. – Ты-то мне и нужен.
– Ты страдаешь?
– Как будущая мать! Тошнота, боли, это огромное брюхо, которое давит на поясницу.
– Чего ты хочешь?
– Убедиться.
– В чем?
– Что я действительно беременна.
Я не понимал. Ее вид свидетельствовал о позднем сроке беременности.
– Ты боишься родов?
– Я не об этом. Я использовала мешки с ячменем.
Она говорила о безошибочном тесте на беременность. Женщине предписывалось ежедневно мочиться на мешок со злаками – ячменем и пшеницей. Если в последующие дни росток прорывал оболочку ячменя, родится мальчик. Если росток давала пшеница – девочка. Если ничего не прорастало, женщина не была беременна[47].
– Ничего! – прорычала Неферу. – Ни одно зерно не проросло. Я и лук пробовала.
Мне рассказывали об этом методе, популярном среди египетских медиков, которые полагали, что зачатие требует превосходной циркуляции между верхом и низом тела. Поэтому женщина вводила себе во влагалище луковицу: если назавтра ее дыхание отдавало луком, значит она ждет ребенка[48].
– Тоже ничего! Судя по всем проведенным мною экспериментам, я не беременна.
– Да ты взгляни на себя, принцесса: какие могут быть сомнения?
Она затопала ногами и, побагровев от злости, взорвалась:
