– В еврейском квартале ты спросила: «Где раздобыть кормилицу?» Или: «Кто отказался от своего сына?»
– Кто потерял ребенка?
– Не в Ниле ли она его потеряла?
Сурово взглянув на меня, Мерет тихо и отчетливо произнесла:
– Этого я не знаю. И никогда не узнаю. – Она помолчала. – И тебе, Ноам, советую: даже не думай это узнать.
Я попытался определить, было ли предостережение Мерет признанием или простой осмотрительностью, и, поразмыслив, заключил:
– Ты права. Лучше, чтобы никто ничего не заподозрил. Ради спокойствия Неферу.
– И Моисея.
– И Моисея! – подхватил я. – Каково это было бы: обнаружить, что в царском дворце воспитывают еврея.
– Невозможно, – покачав головой, отрезала Мерет.
Мы едва заметно улыбнулись друг другу: эта общая тайна скрепляла наш сговор. Мы оба внимательно посмотрели на кормилицу: ее лицо светилось любовью. Молодая женщина уже даже не скрывала своей нежности к младенцу.
Я спросил Мерет:
– А ты не боишься, что однажды она заговорит?
– Если это то, чего мы опасаемся, она будет молчать: мать думает прежде всего о спасении своего ребенка.
Мерет… От одного взгляда на нее меня затопляла волна страсти.
Какое это счастье, когда сердце вновь трепещет, тело ликует, а жизнь полна смысла! Подле Мерет меня охватывала дивная безмятежность, словно я проживал теплый летний день, которому не будет конца.
Мерет была не просто прекрасной. Она была во сто крат лучше. Ее ореховые глаза – карие в темноте и золотистые на солнце, постоянно менялись, становились то сияющими, изумленными, пытливыми, доброжелательными, печальными, то вдруг заговорщицкими, растерянными, настойчивыми, игривыми, сияющими от удовольствия. Если ее стройное и изящное тело говорило об утонченности, то покрытые едва заметным пушком полные нежные щеки свидетельствовали скорее о плотской чувственности. Упругость ее кожи говорила о молодости, а морщинка, которая появлялась посреди ямочки на подбородке, когда она смеялась, напоминала о зрелости. Ее волосы, порой гладко зачесанные, а то волнистые и пышные в зависимости от того, как она их уложила, всякий день открывали мне ее под неожиданным углом. Мерет скромница, неприметная, которая в обществе исхитрялась не привлекать внимания, вдруг превращалась в несравненную любовницу. Свои ноги, рот, руки, бедра, таз, губы, лоно – она все безудержно приносила в дар нашим любовным утехам, как если бы, стоило нам облачиться в сакральное одеяние наготы, все становилось дозволено. Эротический акт возвышался до культа, и Мерет с благоговением вершила обряд. В течение церемонии она ни на единый миг не теряла достоинства; наоборот, действуя подобно жрице, она его подчеркивала. Какая сублимация! Непристойное было исключено, неприличное больше не существовало, пошлое обретало аромат божественного. Даже в невероятно сексуальные моменты, даже когда ее язык часами вылизывал мой пенис, даже когда я доставлял подобное наслаждение ей или когда, забавляясь, превращал свое проникновение в яростную атаку, Мерет оставалась целомудренной. Этот ореол чистоты возбуждал меня.
В любви мы заходили ох как далеко. Мерет, скорее дерзкая, нежели искушенная, подстрекаемая чувством, которое оправдывало все, преступала границы стыдливости, распахивала запретные двери. В наши ритуалы она привносила различные аксессуары, великолепно выточенные и снабженные хитроумной смазкой, которые позволяли ей перевоплощаться в мужчину, а меня превращать в женщину. Что за несравненное чувство, когда глаза в глаза, мы с ней менялись полами! Испытать то, что чувствует другой, получить то, что даешь ему! В такие моменты, на грани обморока, мы сливались в экстазе, так что уже не осознавали, где кто. В эти мгновения наши глаза наполнялись слезами, кожа в ознобе покрывалась мурашками, и в самый разгар такого обмена нам казалось, что мы достигли полного любовного слияния.
Мерет требовала лишь одного: возможности завершать торжественную литургию, оседлав меня. Я ложился на спину, она накрывала меня своим телом, а затем решительно и неистово вела нас к оргазму. В этом Мерет проявляла себя истинной египтянкой. Согласно первобытным верованиям, Нут, богиня Неба, совокуплялась с Гебом, богом Земли, распростершись над ним[52].
В краю обоеполой реки женское значило больше, чем мужское, то есть торжествовало над ним, как в Месопотамии, где Иштар помещалась на вершине пантеона. Позже я расскажу, как женское начало постепенно было обесценено; а пока моя египтянка передавала мне египетские обычаи, и от этого проистекала эйфория.
Мерет, которую я полюбил, когда, заглянув в окно, увидел, как она играет на арфе, включила меня в эту картину: я сделался ее инструментом, арфой, которая пела под ее пальцами. Я жил в своем первоначальном видении, подле кудесницы, во власти которой было изменить хоть плотность воздуха, хоть силу света.
