– Тогда на что нужна кормилица? – ткнув пальцем в сторону Иохаведы, пробурчал Сузер.
Неферу повысила голос:
– Хватит, Сузер! Я ращу его по своему усмотрению, не вмешивайся. Если бы отец так со мной обращался, я бы уже была замужем за принцем Пунта! Кстати, я подумываю о том, чтобы удалиться в Аварис[56].
Сузер отлично уловил прозвучавшую в ее словах угрозу и, бормоча какие-то приличествующие ситуации слова, удалился.
Едва он ушел, Неферу, словно кипу белья, сунула Моисея Иохаведе и быстрым, но спотыкающимся шагом воротилась к себе.
– Может, дать тебе питье, способствующее сну? – предложил я.
Растянувшись на постели, Неферу зевнула.
– Да есть у меня твое питье!
Она ткнула пальцем в сторону кувшина, аккуратно установленного между валиками.
– Зачем ты призвала меня, Неферу?
– Я? Вовсе нет. Ты сам пришел осведомиться обо мне. Кстати, очень мило. И впредь не сомневайся, заглядывай. Не правда ли, Птахмерефитес, это приятно?
Птахмерефитес, которая провожала Сузера до выхода из покоев принцессы, засеменила к нам из глубины комнаты.
– Простите, принцесса, вы что-то спросили?
Неферу уже спала.
Я пересек Мемфис в обратном направлении, уже не прислушиваясь к разносившимся повсюду сплетням и слухам, которые отныне сосредоточились на пирамиде, расположенной на стороне заходящего солнца. Некоторые полагали, что она достроена, другие – что нет, но все сходились на том, что евреям придется нелегко.
Я вышел через южные ворота и приблизился к нашей хижине в зарослях тростника. В этот момент ни одно место не казалось мне прекраснее или дороже.
Когда я отворил дверь, ко мне с поднятым трубой хвостом, на быстрых лапках подбежала разъяренная Тии. Она замяукала и принялась прохаживаться у меня между ногами, но не терлась о них. Случилось что-то необычное.
Я окликнул Мерет. Тщетно. Должно быть, она вышла, подумал я. Раздраженная, что я не реагирую, Тии лихорадочно повторила свою пантомиму. Она топталась на бархатном коврике, нервно выдергивая из него свои сверкающие, как молнии, коготки.
Тут появился Пакен. Он был мертвенно-бледен.
– Мерет арестована.
– Как?!
– Люди Сузера забрали придворных танцовщиков и музыкантов, а также виночерпия, повара, пекаря и всех прислуживавших за столом и в опочивальнях.
– Что за вздор! Для чего?
– Для пирамиды!
– Прости, что?
– Сузер готовит погребение своего отца.
Я онемел. Пакен бросился ко мне, схватил за плечи и с силой потряс:
– Ты что, Ноам, не понимаешь? Они заточили Мерет, чтобы убить ее, мумифицировать, а затем поместить в гробницу фараона!
Сощурившись, я не сводил глаз с невозмутимо-голубого недвижного небосвода, по которому начинало спускаться солнце.
Через несколько часов свершится страшное. На закате слуги фараона один за другим будут задушены. Мерет простится с жизнью.
Так постановили Сузер и визирь Ипи. Как только фараон, просмоленный, набальзамированный и перетянутый полосами ткани, пустится в свое путешествие в потусторонний мир, ему потребуется его челядь: а посему очень важно как можно скорее убить и мумифицировать его окружение, чтобы по истечении семидесяти дней торжественное официальное шествие увело все это высшее общество в сердце пирамиды или в гробницы окрест нее.
В упор глядя на догорающее солнце, я ощущал, как мне жжет роговицу. Прервет ли светило свой путь? Что за нелепость! Оно с отвратительной неумолимостью продолжало скользить вниз.
Что делать? Смириться, как Пакен? Он с покрасневшими веками теребил рядом со мной свои ожерелья и бормотал молитвы, прося богов избавить его сестру от страданий.
– Где они заперты? – закричал я.
– В дворцовой тюрьме. Только не говори мне, что намерен пойти туда!
Мысль о том, чтобы ждать, соглашаться и терпеть, настолько претила мне, что я предпочитал множить попытки, пусть даже они будут непродуктивны. В моих ногах, руках и мозгах кипела кровь – требовала, чтобы я бежал, дрался, действовал, иначе меня разорвет от ярости и нестерпимой боли.
Я домчался до дворца, левое крыло которого, представлявшее давящее своей массой укрепление из громадных камней, было предназначено для содержания узников. Судя по всему, не один я принял такое решение: перед тюрьмой собралась плотная неспокойная толпа. У подножия крепостной стены слышались рыдания и сетования; родственники плакали, дети звали отцов, супруги – мужей, старики – своих сыновей или дочерей. Орали охваченные общей тревогой младенцы. Многочисленные солдаты перед приземистыми крепкими воротами выставляли свои щиты и копья против тех, кто выкрикивал угрозы. Меня удивила покорность египтян: если кое-кто и молил пощадить своих близких, то большинство выпрашивало лишь последнее прощальное объятие. Никакого возмущения, никакого гнева – только скорбь и безутешность. Впрочем, стражи, по правде сказать, не прибегали к устрашению; плечом к плечу, бесстрастные, они просто стояли навытяжку перед воротами. Никогда мне не удастся побудить эту толпу к бунту!
