– Как мы будем существовать, Мерет, если я ничего не зарабатываю?
Она ответила:
– Продавай больше услуг богачам и дари их нищим.
– Тогда мне придется больше просить у богатых!
– Совершенно верно.
– За одинаковую помощь одни выложат с избытком, а другие – вообще ничего. Это и несправедливо, и неправильно…
– Выходит, бедным быть справедливо? – проворчала она. – Справедливо быть богатым? Ты сам восстановишь справедливость: станешь лечить каждого – и счастливчика, который может платить, и нуждающегося, который не может. Если не существует равенства богатства, ты создашь равенство заботы. Всякий раз, как Неферу призовет тебя к себе или к Моисею, она, сама того не подозревая, поддержит своих подданных.
Так что я вспомнил свою врачебную практику в Бавеле, когда переходил от тирана Нимрода к рабам, строившим башню.
За исключением тех редких моментов, когда Мерет во время приемов, которые устраивал фараон, играла на арфе[54] во дворце, мы с ней не разлучались.
С рассвета Мерет помогала мне во время приема. Ее присутствие очень поддерживало меня, особенно когда женщины приводили ребятишек, которых она так хорошо умела утешить. В сумерках она вела меня к евреям, возвращавшимся после нескончаемого рабочего дня, когда они, под градом палочных ударов, возводили пирамиду Мери-Узер-Ра на западном берегу Нила. Я дезинфицировал и перевязывал их раны, сбивал лихорадку, накладывал шины, зашивал и раздавал болеутоляющие снадобья. Если я предписывал полный покой тем, у кого были отбиты почки, наутро Мерет наведывалась к надсмотрщикам и просила дать рабочим отдых, чтобы они могли восстановиться и посвежевшими вернуться к своим обязанностям. Кто-то ей отказывал, предпочитая, чтобы каменщик трудился, пока не помрет, а потом ставил другого. Другие шли нам навстречу, хотя я до сих пор не понимаю, соглашались ли они из сострадания, прагматизма, или же им было лень добывать новобранцев. С наступлением ночи я сопровождал Мерет в северную часть города. Мы тщательно осматривали заросли тростника, отыскивали ивовые корзины и доставали из них доверенных богу Реки запеленутых младенцев. Порой в воде нам попадались чудовищные находки: тела ребятишек трех-пяти лет. Мерет объяснила мне, что это дети, которые не научились говорить; перепуганные родители, полагая, что их чада одержимы демоном, опасались, что немота постигнет всю семью, и, чтобы избежать зловещего проклятия, не колеблясь, топили своих отпрысков[55].
Мемфис менял свое обличье. За роскошными декорациями, в которых мне приходилось существовать прежде, я обнаруживал нищету, голод, несправедливость. Мое ремесло платного любовника открыло мне двери в роскошные жилища, создавая иллюзию изысканного и преуспевающего общества, а врачебные обходы заставляли меня соприкасаться с нуждой и убожеством. Случалось, я впадал в отчаяние.
– Мерет, даже если мы станем работать по пятнадцать часов в день, нам не удастся излечить всех. Нам никогда не одержать победу.
– Если за что-то сражаются, значит оно того стоит, а не ради победы.
В темноте возвращаясь в свою хижину, мы чудесным образом забывали о всякой усталости, неурядицах и разочарованиях, бросались друг к другу в объятия и занимались любовью. После оргазма Мерет восторженно прижималась ко мне и погружалась в дрему, а я еще некоторое время боролся со сном, чтобы насладиться моментом.
Как-то вечером, когда Тии освобождала себе местечко между нашими расслабленными телами, моя любимая, прежде чем смежить веки, вдруг призналась:
– Благодаря тебе я наконец по справедливости ношу свое имя.
– Прости, что?
– «Мерет» означает «возлюбленная». Я столько лет возмущалась, что меня так назвали! Мне казалось, что это жестоко.
– У судьбы долгое терпение…
– Конечно. Теперь у меня оно тоже будет.
– До конца твоих дней?
Она возмутилась:
– Почему ты так сказал? Потому что я старше тебя?
Она постоянно укоряла себя за те пять лет, которые, как она думала, нас разделяют. Я покрыл ее веки нежными поцелуями и прошептал:
– Мерет Справедливо Названная, я до конца своих дней буду любить тебя.
Засияв, она замурлыкала громко, как Тии, и тотчас уснула.
Мемфис облетела новость. На рассвете гонцы поспешно покинули город, чтобы разнести ее по Нижнему и Верхнему Египту – кто-то отправился пешком, кто-то в лодке, а кто-то на осле. Чтобы распространить сведения по всей Черной земле, потребовались бы многие недели.
Мы с Пакеном завершали утреннее омовение, когда на берегу появилась Мерет. Она крикнула:
– Фараон умер!
