Она подняла дрожащую руку, чтобы перекреститься, как увидела прямо перед собой лишенные выражения глаза, волосы, свешивающиеся в беспорядке на молодое и красивое, но дикое и отталкивающее лицо. Женщина — ибо это была именно она — испустила дикий вопль и скрылась в ночи, а Мадленке захотелось немедленно вернуться в каморку, в тесноту и духоту.
«Фу, — сказала она себе, — это же просто Эдита Безумная. Господи, как она меня напугала!»
Наступило утро большого празднества. В княжеский замок стекались богато одетые гости с женами, чадами и домочадцами, и так как слуг на всех не хватало, Михала Краковского тоже приставили к делу. Мадленка показывала дорогим гостям их покои, помогала разгружать поклажу, подносила свечи, простыни, подогретую воду, ругалась с челядью приезжих и к трем часам пополудни так запыхалась, что не могла уже вымолвить ни слова. Оказалось, что принимать такое большое количество народу не столь простое дело, как думалось. То и дело вспыхивали перебранки: кому-то чудилось, что его комнату продувают сквозняки, кто-то ворчал, что его не по заслугам нарочно запихнули в какой-то жалкий закуток, третий, едва прибыв, громким голосом требовал вина, да не какого-нибудь, а непременно мальвазию, а слуги порою вели себя еще более вызывающе, чем хозяева.
Наконец Мадленка, уставшая и измотанная, заявила Дезидерию, что ее требует к себе Август, и, прихватив на кухне ломоть жареного гуся, сбежала на чердак, где могла спокойно отдышаться и перекусить, не боясь, что ее потревожат. Покончив с гусем, Мадленка ногтем выковырнула из зубов застрявшие в них кусочки мяса (что поделаешь — зубочистка еще не была изобретена), после чего вновь обдумала своей план разоблачения и перечла записку.
Тут нашей героине, однако, пришла в голову одна мысль, от которой ее сердце прямо-таки запрыгало: а что если самозванка, упорствуя в своей мнимой болезни, останется в покоях княгини Гизелы и на пир не явится? В пору было прибегать к крайним средствам. — Господи! — с жаром воскликнула Мадленка. — Ты все знаешь, все видишь, сделай же так, чтобы эта… — она прикусила язык, ибо в разговоре с таким собеседником ругаться все-таки не пристало, — чтобы эта злодейка пришла, и я обещаю тебе, смерть твоей служительницы, — Мадленка имела в виду покойную настоятельницу, — не останется неотмщенной.
Мадленка вздохнула и, сложив драгоценную записку, от которой зависело ее будущее, от нечего делать стала листать библию, которую постоянно носила с собой. Стрелы и веревку, оставшиеся от брата Михала, Мадленка надежно припрятала в своей каморке, ибо стрелы оказались дьявольски острые и даже сквозь одежду кололи кожу, а над слугой князя, перепоясанным веревкой, потешались прочие челядинцы, одетые не в пример лучше его.
Мадленка смирилась и убрала драгоценные улики, заложив их в груду заплесневелого хлама, но ножик покойного крестоносца, добытый с таким трудом, и душеспасительную книгу оставила при себе.
Библия матери Евлалии была небольшой, с ладонь величиною, и, как водилось в то время, когда печатный станок представлялся несбыточной мечтой, рукописной. Буквицы были красиво выделены красным, а в тексте разбросано около десятка довольно безжизненных миниатюрных рисунков. Мать Евлалия была весьма благочестива; на полях книги сохранились пометки, сделанные ее почерком.
Так, напротив рассказа об Авеле и Каине было помечено: «Алчность и гордыня ведут к братоубийственной розни», а история о том, как царь Давид весьма остроумно избавился от своего полководца Урии, послав его на верную смерть, чтобы только завладеть его женой, удостоилась следующего примечания: «Помнить, что в жизни часто случается и наоборот: простолюдины подымают взоры на жен своих господ, коих им надлежит почитать». Исав, продавший свои права за чечевичную похлебку, был заклеймен как «недостойный».
Мадленка хотела посмотреть, что будет дальше, однако ее прервали: на чердак явилась целая орава чужих слуг, которым не нашлось иного места для ночлега, и Дезидерий, приведший их, весьма неодобрительно уставился на рыжего бездельника «Михала Краковского». Сразу видно — монашек, ни к чему не пригодный: когда честные люди работают в поте лица своего, он, вместо того чтобы трудиться, читает священное писание.
Мадленка поспешила убраться от греха подальше в свою каморку и была неприятно удивлена, обнаружив там какого-то развязного парня, объявившего, что это его законное место и он его никому не уступит. Парень вел себя в высшей степени странно и, хихикая, предлагал рыжему юноше разделить с ним постель, уверяя, что в ней хватит места на двоих, но так как Мадленка отлично знала, что он врет (она одна едва умещалась на этом ложе), то вежливо поблагодарила парня за заботу и удалилась в часовню, где все еще стояли дощатые гробы людей, которых она знала и любила.
