Останки матери-настоятельницы и сестры Урсулы накануне уже увезли для захоронения в их монастыре. Остальных, очевидно, должны были отправить в Каменки, но епископ ждал распоряжений самозванки, а она, ясное дело, не торопилась с ними. Мадленка, вспомнив об этом, сдвинула брови.
— Ничего, братец, — сказала она, обращаясь к гробу Михала, — потерпи, еще немного осталось…
В часовню вошли ксендз Домбровский и епископ Флориан, и Мадленка юркнула в угол, съежилась там и не дышала. Разговор, который вели ксендз и духовный пастырь, однако, заинтересовал ее до чрезвычайности, и она уже не жалела, что вынуждена была
прийти сюда.
— А я против этого! — резко сказал епископ. — Нам ни к чему портить отношения с крестоносцами. Князь Доминик представил действия своего племянника как месть за мать Евлалию, — епископ значительно воздел указательный палец. Левое веко его
дергалось.
— Месть — не христианское дело, — проблеял ксендз Домбровский.
— Я предложил отправить посла в Мальборк, — продолжал епископ Флориан, очевидно, не слушая его и разговаривая больше с самим собой, чем со своим собеседником. — И освободить рыцаря, который сидит в подземелье. Они расправились с матерью Евлалией, а пан Август разбил их рыцарей, и на этом надо остановиться. Я высказал все это князю Доминику, но он и его племянник подняли меня на смех. — Епископ промолчал, а затем добавил: — Вы не хуже меня знаете, какие у нас отношения с королем Владиславом, да хранит его бог. — Ксендз перекрестился. — Если крестоносцы нападут на нас, нам неоткуда будет ждать помощи.
— Бог не допустит, — пискнул ксендз.
— Может быть, — сухо сказал Флориан, потирая подбородок холеной рукой. — И мне кажется, я знаю, что в этом случае будет делать наш милостивый король. Он подождет, пока крестоносцы не перебьют всех нас, после чего выступит из Кракова, прогонит их обратно за Торн и заберет наши земли себе.
— Как можно! — ксендз побагровел. Казалось, ему тяжело дышать.
— О, — епископ печально улыбнулся. — Вы не имели с ним дела, а я имел. Поверьте моему слову, надо быть трижды безумцем, чтобы идти поперек его воли.
Мадленка застыла, предвкушая продолжение, но явившийся паж доложил, что князь Диковский просит епископа к себе, и Флориан ушел. Ксендз тоже удалился, и Мадленка, выбравшись из своего укрытия, смогла беспрепятственно пробраться к выходу. Только что она до конца постигла, какое бремя возложено на нее.
«Выходит, из-за того, что я молчу и позволяю этой самозванке говорить всякий вздор, может начаться война, — думалось ей. — Но что же мне теперь делать? Открыться Флориану?»
В таких мыслях ее застиг недремлющий Дезидерий. Он распек «Михала» в подобающих случаю выражениях и послал его устраивать пожилого пана, явившегося из какой-то Варшавы. На пане была траченная молью одежда, но, если верить его речам, он происходил от самого Карла Великого и ни один европейский король ему в подметки не годился.
«Если человек так кичится своими предками, значит, самому ему похвастаться нечем», — злобно подумала Мадленка.
Развязавшись со старым паном, Мадленка стала бродить возле покоев княгини Гизелы, надеясь вызнать что-нибудь о самозванке. Мадленке почему-то верилось, что ее лжетезка не сумеет устоять перед соблазном посетить такое торжество, к которому один кузнец Даниил отчеканил две сотни серебряных кубков. На кухне, где Мадленка уже побывала, вовсю кипела работа, и огромный, как гора, с пузом, которое одно было весом с человека, повар Амбросий надрывал глотку, гонял подручных, смешивал, пробовал, раздавал тумаки, воздевал свои лапищи с толстыми, как сардельки, пальцами и одобрительно кряхтел, когда дело шло на лад, и богохульствовал, когда оно не ладилось. Мадленка только сунула нос в царство Амбросия и убралась восвояси, ибо когда княжеский повар священнодействовал, попадаться ему на глаза было опасно. В замке вообще царило радостное оживление; дамы белились и румянились, украшали себя драгоценностями и надевали лучшие платья.
Служанки сбились с ног, выполняя поручения капризных польских красавиц; и у Мадленки защемило в груди, когда она подумала, что и она могла бы быть среди приглашенных в одежде, более подобающей ее природе, чем эти обноски, и, как знать, — — может быть, даже сам князь Доминик удостоил бы ее танца. Ведь она ничем не хуже полудохлой рыбы панны Анджелики, по которой почему-то все сходят с ума, да и прочие барышни, по правде говоря, не представляют из себя ничего выдающегося. Подумать только, она бы могла…
— Опять это рыжее чучело здесь! Чего тебе надобно, мальчик?
Никогда еще человека не низвергали с небес на землю столь бесцеремонным образом. Мадленка вздрогнула и широко раскрытыми глазами посмотрела на княгиню Гизелу, только что вышедшую из своих покоев. Княгиня в нетерпении постукивала кончиком туфли по полу, и Мадленка почувствовала, как в ней закипает глухая обида. «Рыжее чучело!» И еще смеет попрекать ее, Мадленку Соболевскую, цветом ее волос!
