Она старалась держаться непринужденно, но внимание, объектом которого она была, угнетало ее. Обрадовалась она только встрече с отцом — он сообщил, что попытается пожаловаться королю на произвол князя, но вид у пана Соболевского был унылый, и Мадленка засомневалась, выйдет ли толк из его замысла. Крестоносец сказал ей, что она ни на кого не должна полагаться, и ему она верила. Какое, в конце концов, дело великому королю до переживаний его скромной подданной?
«Если мне станет совсем невмоготу, — думала она, — я покончу с собой». Ее не обыскивали, и кинжал фон Мейссена по-прежнему был при ней.
Суд начался в ближайший понедельник. Председательствовал князь Доминик; роль обвинителя выполнял епископ Флориан. Август тоже присутствовал, но только на правах заинтересованного лица. Также в зале находилось десятка два шляхтичей и несколько священников. Ксендз Домбровский исполнял обязанности писца.
В длинной и витиеватой речи епископ напомнил присутствующим, для чего они здесь собрались. Произошли чудовищные преступления, и долг суда — установить истину. Убийство матери-настоятельницы, которую они все хорошо знали, не должно остаться безнаказанным, как и гибель княгини Гизелы.
Возможно, случайно, а возможно, нет, в обоих делах оказалось замешано одно лицо, которое кое-кому представлялось Михалом Краковским, но на самом деле является переодетой девушкой. Мадленка, с волнением слушавшая Флориана, так и не поняла, кем же ее считают: свидетельницей или все же преступницей. Она не успела уяснить для себя этот важный вопрос, так как ее вызвали для дачи показаний.
Сначала у Мадленки спросили ее имя, откуда она родом и где живет, а затем епископ Флориан предложил ей рассказать свою историю, начиная с того, почему было принято решение отдать ее в монастырь святой Клары. Мадленка, ничего не утаивая, поведала, как ее мать болела и дала обет, как она выздоровела и узнала, что мать Евлалия…
— Прошу прощения, — проговорил молодой священник, сидевший по правую руку от прелата, — я должен задать вопрос. То есть было решено отдать тебя в монастырь во исполнение чужого обета, так?
Мадленке подумалось, что она и так выразилась довольно ясно, но внезапно она вспомнила наказы Боэмунда фон Мейссена и похолодела. Леший его знает, что скрывается в реальности за таким невинным вопросом.
— Да, — ответила она, ибо надо было что-то ответить.
— И ты, наверное, — вкрадчиво продолжал священник, — не чувствовала никакого призвания к монашеской жизни?
— Откуда мне знать? — удивилась Мадленка. — Я ведь еще не бывала в монастыре. Как можно иметь понятие о том, что тебе еще неизвестно?
Кое-кто из шляхтичей позволил себе улыбку. Улыбнулся даже чернокудрый князь Диковский.
— Однако ты не сказала, что возрадовалась, когда тебя решили отправить в монастырь, — не отступал допрашивающий.
— Нравится мне или не нравится, я могу сказать, только когда сама это попробую, — огрызнулась Мадленка. — Что бы вы сказали, если бы я спросила вас, по душе ли вам пришлась бы семейная жизнь?
Молодой священник густо покраснел. Тут уже заулыбались все, даже епископ Флориан.
— Можешь рассказывать дальше, дитя мое, — величаво разрешил он.
Мадленка рассказала о нападении и о том, как она обнаружила своих спутников убитыми. Вмешался Флориан.
— То есть ты не видела нападающих?
— Видела, но слишком мало времени. Лошадь Михала вздыбилась, грудью толкнула меня, и я упала в овраг.
Ты никого не узнала?
— Нет. Я не успела.
— На кого они хотя бы походили?
— На всадников, — удивилась Мадленка. — Еще они были вооружены и кричали.
— На каком языке? Мадленка задумалась.
— Наверное, ни на каком, отче. Они просто кричали «а-а-а!» — дико заорала она.
Очень довольная, Мадленка наблюдала, как князь подскочил на месте, а Флориан даже немного побледнел.
— Хорошо, — отступился он. — Ты можешь нам сказать, сколько их было?
Мадленка зажмурила один глаз и почесала нос.
— Много, — наконец призналась она.
— Десять человек? Больше?
— Не знаю. У меня не было возможности их сосчитать.
— Не помнишь, во что они были одеты?
— В одежду, наверное, — пробурчала Мадленка, которой начали надоедать все эти глупые, на ее взгляд, вопросы.
— В какую? Может быть, на них были белые плащи?
Белые плащи с черным крестом и белые туники поверх доспехов были своеобразной униформой Тевтонского ордена.
— Почему обязательно белые? — сухо спросила Мадленка, отлично поняв, куда ветер дует. — Могли быть любые, я думаю.
К ней подступались и так и сяк, заставляя признать, что нападавшие все же могли оказаться крестоносцами, но Мадленка упорно стояла на своем: она слишком мало видела, чтобы сделать такой вывод.
— И потом, — добила она своих мучителей, — если бы это были крестоносцы, а они ужасно хитрые, они бы не поленились переодеться, я думаю.
После этой реплики Флориан разрешил ей рассказывать дальше.
Мадленка объяснила, как она очнулась, нашла всех спутников убитыми, как она похоронила их и переоделась, собираясь вернуться домой. Тут ее снова прервал противный молодой священник.
— Это грех, — сказал он. — Женщина не должна носить мужскую одежду.
