Во вторник слушания возобновились, но Мадленку уже ни о чем не просили рассказывать. Допросили остальных свидетелей, чьи показания ничего не стоили, ибо расспрашивали их только для того, чтобы выяснить, можно ли доверять Мадленке. Вызывали слуг, Августа, Дезидерия, литвинку, даже самого князя Диковского. Потом обвинители с удвоенной энергией принялись за Мадленку. Ей задавали конкретные вопросы, она отвечала; если она пыталась уклониться и увести разговор в сторону, ее грубо обрывали. Допрашивали в основном епископ Флориан и молодой священник, аббат Сильвестр, которого она вчера приструнила и который, судя по его едким нападкам, не забыл этого.
Мадленку изумляло, как много они жаждут знать о ней; раньше никто ею особо не интересовался, а теперь вдруг персона ее оказалась в центре всеобщего внимания. Ее спрашивали, хорошо ли к ней относились в отчем доме, нравилась ли ей мать-настоятельница и что она почувствовала, увидев ее мертвой.
Спрашивали о крестоносце, о том, как она вообще относится к рыцарям; спрашивали, пришелся ли ей по вкусу Мальборк, но Мадленка не попалась в эту ловушку, заявив, что о Мальборке не знает ровным счетом ничего, кроме того, что это крепость, расположенная где-то на севере и которую никто не смог взять.
Епископ Флориан любопытствовал, что она думает о короле и является ли ревностной католичкой. Аббат Сильвестр зачем-то допытывался у нее, девушка ли она, и не было ли у нее любовника. Словом, Мадленка порою чувствовала себя как травинка, которую несет бурным потоком, и не знала, прибьет ли ее когда-либо к надежному берегу, где ей уже нечего будет опасаться.
В четверг ей начали угрожать. Аббат объявил, что им доподлинно известно, что она лжет или по крайней мере утаивает часть правды. Епископ Флориан вмешался, мягко отчитал своего коллегу и с печалью в голосе довел до сведения Мадленки, что она не отдает себе отчета в опасностях, которые ей угрожают. Укрывая преступников, она оказывает себе плохую услугу и предает свою бессмертную душу.
— Как я, слабая девушка, могу кого-то укрывать? — спросила Мадленка. — И потом, святые отцы, если вам все равно известно более, чем мне, то чего же вы от меня добиваетесь? Я же не могу сказать вам больше того, что знаю — или вы хотите, чтобы я и впрямь лгала вам?
Епископ Флориан с заметным неудовольствием обратился к аббату по-латыни, и Мадленка, напрягши слух, уловила: «Сильна, ничего не скажешь, в логике ей не отказать». «Дьявол ее научил этой логике», — горько отозвался аббат.
«Не дьявол, а синеглазый», — с удовлетворением отметила про себя Мадленка.
Но то, как проходил суд над ней, внушало ей беспокойство. Вначале подразумевалось, что она подозревается в двух убийствах — княгини Гизелы и самозванки. Потом о самозванке вроде как все забыли, а когда Мадленка потребовала, чтобы судьи прежде всего выяснили, откуда взялась эта особа и кто подстрекал ее выступить под чужим именем, епископ отнесся к ее словам с явным неодобрением.
Получалось, что самозванка никому не нужна и не интересна и, даже если бы Мадленка убила ее в припадке гнева за то, что та выдавала себя за нее, никто бы особенно не опечалился. По крайней мере, такое заключение Мадленка сделала из некоторых намеков епископа и его помощника; но потом она заметила, что, помимо княгини, ей пытаются также вменить в вину и нападение на настоятельницу. Причина? Пожалуйста: Мадленка не хотела в монастырь, у нее был любовник, о котором судьям ничего не известно, он-то все и организовал, а она, Мадленка, лишь разыгрывает из себя невинную овечку, а на деле она не только соучастница, но и подстрекательница.
Кстати, эта версия с успехом объясняет, почему из всего каравана выжила она одна и опять-таки почему нападение произошло именно тогда, когда по просьбе Мадленки караван остановился. Да попросту она знала о готовящемся деле, вот и все.
«Ловко, ничего не скажешь», — думала рыжая Мадленка, бледнея от злобы.
По приказу епископа ей пришлось подвергнуться унизительному осмотру, после которого хмурая повитуха объявила, что Мадленка и впрямь нетронутая девственница, vigro intaktа. Однако забавным образом это ничего не дало: аббат Сильвестр нашелся, что планировавший нападение-де только намеревался сделаться ее любовником, и вопрос повис в воздухе.
Мадленка чувствовала, что над ней сгущаются тучи, но не падала духом, скорее наоборот: чем явственнее становилась угроза потерять жизнь или хотя бы быть заточенной по приговору в каком-нибудь монастыре до конца своих дней, тем большие внутренние силы она в себе ощущала.
Ей становилось смешно, когда она думала, что, если дело так пойдет и дальше, то ей припишут все предыдущие преступления человечества вплоть до Евина яблока. Из Кракова вернулся удрученный пан Соболевский: он сообщил, что ему не удалось даже пробиться к королю. От ее друзей — Боэмунда и Лягушонка — по-прежнему не было вестей, и Мадленка даже сомневалась, стоит ли на них надеяться. В конце концов, их знакомство было не таково, чтобы они возгорелись желанием вызволять ее из столь великой беды.
