Она не помнит, что произошло. Не скажет, если ее спросят, как долго била проклятого пирата, царапая ему лицо и пиная ногами. Понятия не имеет, почему он не сопротивлялся, особенно, когда на красивом лице выступила кровь. Почти не осознала, как ее оттащила Свон, и как он покинул их жилище. Не сразу поняла, что била не дорогую мамочку, смотрящую на нее холодными глазами, а толкла ногами, молотила кулаками чужого мужчину, пирата, ныне опасного Темного за слова, сказанные не ей.
Она немного пришла в себя лишь через час после произошедшего и только сейчас, наконец, перестала трястись, как в лихорадке. В руку вложена сигарета, которой она лихорадочно, глубоко затягивается, глаза, только теперь вновь обрёвшие способность более-менее четко видеть, сверлят часы, замершие на стрелке одиннадцати вечера, а горло терзает не понятная сухость, словно после перепоя, хотя сегодня она ничего не пила. И только теперь в ее голове перестали бить один за другим многочисленные маленькие молотки, которые все это время терзали затуманенное злобой сознание, особенно, когда она думала, что сражается с мамочкой.
Эмма Свон сидит рядом молча, крутя в руках стакан воды, почти уже пустой, и сверлит глазами угол комнаты, будто бы там есть что-то интересное. Круэлла хочет спросить, почему она все еще общается со своими родственниками, почему не может быть с Киллианом более жесткой, указать ему на его место, но не решается, лишь поворачивает голову в ее сторону.
- Потому что мы – семья, Круэлла – коротко отвечеает Темная, как будто научилась уже читать чужие мысли.
Де Виль усмехнулась. Семья, да. Хреновый паззл, в котором не хватает парочки важных деталей.
Семья.
========== Глава 27. Зависимость ==========
Эта тоска когда-нибудь убьет его. Один, в пустом доме, даром, что Белль стучит посудой на кухне. Милая, славная Белль, которую он так любил все это время. Девушка, поцелуй с которой уничтожил стращное проклятье, столько лет терзающее город. Его жена. Его возлюбленная и любовница. Его друг, которая умела когда-то подавать ему в бою патроны. Та, что не видела в нем чудовище, разглядела в чудовище человека и полюбила его. Милая крошка Белль. Родная, любимая. Что с ней произошло? Он смотрит в ее глаза и видит там только холод. Стал чаще сбегать на могилу сына. Даже там теперь не так больно. Часами торчит в своей лавке, не потому, что много дел. Просто больше нечего делать. Идти домой в эту угнетающую пустоту – занятие, подобное пытке. Но он всякий раз идет, потому что привык. Потому что это его долг. Потому что у него нет другого выхода. Потому что они семья. Потому что – в это он уже не верит, но привычка – слишком сильное дело – они уже столько дерьма преодолели, что и с этим разберутся.
Но он не может дальше отрицать, что теперь их отношения стали попросту чудовищными. Два одиночества, уставших друг от друга, рано или поздно срывают маски, и тогда становится не до смеха.
Он допивает давно остывший кофе, ставя чашку на край стола. Плевать, что она может разбиться. То, что когда-то было символом их любви, умерло вместе с любовью. Этого нет, и если чашка будет не просто надтрестнута, но разбита – он не растроится. Погрустит о прошлом, возможно, подумает о том, что будущее вновь заволочено черной дымкой. Не более.
Его пальцы озябли, он, конечно, подбросил дров в камин, но это плохо помогает. Холод атакует его, как враг – внезапно, целеустремленно, и явно пойдет до конца, стремясь сжить его со свету. Этот холод поселился на кончиках пальцев, терзает суставы, и лезет в голову, как черная мысль. Это холод ушедшего прошлого.
Когда Белль появляется в столовой с тарелкой ароматных булочек в руках, он, конечно, улыбается – не жене, нет, а призраку их любви, что все еще летает по комнате, но возможности поймать его, кажется, больше нет. Только Белль не заслужила знать это, она слишком мила, слишком добра и слишком многое пережила из-за него. Он не может позволить себе поступить так с нею. Ее чистые, голубые глаза смотрят так доверчиво и открыто, что он не может не почувствовать свою вину за то, что так холоден с нею, что в душу его залезла и не отпускает ядовитая любовь к ядовитой женщине. Что сколько бы он не гнал эту любовь, она все равно не уходит, возвращается каждый раз с новыми силами и атакует все с большей яростью. Запах Круэллы, ее едкий вкус и аромат ее сигарет витают в воздухе, бесстыдная игра ее языка отпечаталась у него на зубах. Румпель помнит ее вкус, бесстыжий взгляд, которым она всякий раз при встрече пожирала его, невыносимо ядовитый аромат ее духов, и ледяное касание ее пальцев. Он погружается в нее, как в воду, заброшенный в свою боль с нею, и отданный на растерзание одиночеству, когда рядом Белль. Белль больше не согревает, не может приносить радость, и тепло его улыбки стало для него маяком – далеким и призрачным.
Но ведь они актеры и нужно уметь играть свою роль. Хоть сотню раз на бис. Даже когда она смертельно осточертела.
