– Перед вашим приходом я как раз думал, как отличаются обычаи разных стран, – медленно и мягко уронил Раэн неуловимо изменившимся голосом. – Там, где я родился, тоже не считают зазорным подкараулить недруга и хорошенько начистить ему физиономию. Обычная забава! Но делают это один на один или хотя бы со свидетелями, которые не вмешиваются. Избить же не просто безоружного, но не имеющего права защищаться… Да если бы мне даже пришло подобное в голову, своему отцу я бы постыдился об этом рассказать. Узнай он, что я был среди тех, кто напал втроем на одного, не стал бы даже спрашивать, кто победил. Что так, что иначе – позор немыслимый.
– Что вы хотите сказать? Что этот мерзавец прав?! – Щеки старейшины слегка порозовели от гнева. – Он ведь даже глаз не опускает, дерзкая тварь! И на нем самом ни следа!
– А вы ждали, чтобы человек, живущий под моей крышей, разгуливал со следами побоев? – изумился Раэн. – Я все-таки целитель!
– Я. Требую. Наказания! – холодно отчеканил ир-Кицхан.
На губах Раэна зазмеилась улыбка, и Фарису стало по-настоящему страшно.
– Вы требуете? – огромным котом мурлыкнул целитель. – Хорошо, из уважения к обычаям Нисталя я с вами соглашусь. Но определю это наказание сам. А вас попрошу запомнить и передать всем, кого это касается. Фарис ир-Джейхан под моей защитой. Любое оскорбление или обиду ему я буду считать оскорблением себе. И потребую от обидчика удовлетворения по законам государя шаха. А если кому-то нестерпимо хочется почесать кулаки, пусть лучше подкарауливает меня. По крайней мере, не придется далеко бегать за помощью лекаря. Все, что сломаю, вылечу бесплатно.
– Разумеется, почтенный Раэн, – процедил Самир сквозь зубы. – Я передам. И не только это… А каким же будет наказание?
– Ах да! Наказание…
Целитель усмехнулся, оборачиваясь к Фарису.
– Останешься сегодня без печенья к ужину. Вы довольны, уважаемый Самир?
Губы ир-Кицхана побелели, но старейшина каким-то чудом сдержался и промолчал. Круто развернувшись, он вылетел на улицу, хлопнув дверью так, что она едва не слетела с петель. Раэн улыбнулся, нежа в пальцах чашку с остатками кофе. Фарис покинул стену, возле которой простоял весь разговор, подошел к нему и сел рядом.
– Спасибо… – проговорил он, чуть помолчав. – Только… Что если он соберет Совет и потребует…
– Обязательно потребует, – согласился Раэн. – И обязательно соберет. Вот это нам как раз и нужно – чтобы собрал. Не самому же мне бегать по вашей благословенной долине! Ко мне, пожалуй, ваши главы родов не пойдут – слишком большая честь для чужака. А к Самиру ир-Кицхану явятся.
– Как у тебя… все к месту… – проговорил Фарис, неожиданно зябко поежившись. – А если бы я не вышел за едой? Или не встретился с Сейлемом? Или он бы меня не тронул?
– «Если» – самая зыбкая вещь на свете, Фар, – снова слегка улыбнулся Раэн. – Ты вышел, потому что это ты. А Сейлем решил с тобой посчитаться, потому что это Сейлем. Вы оба действовали так, как должны были, но поступи вы иначе, я бы тоже придумал что-нибудь другое. И не только я, не только вы – все всегда действуют сообразно со своей натурой. И каждому приходится решать. Идти вперед или отступать, драться или убегать, помогать или остаться в стороне. Вон, посмотри, на подоконнике маленький сверток. Нет, не трогай! – остановил он потянувшегося туда Фариса. – Это принесли тебе, но раскрывать его пока не время, следует подождать до завтра.
– Я только и слышу про завтра! – вспыхнул Фарис. – Если это мне, то что это?! Сказать тоже нельзя? Ты мне совсем ничего не рассказываешь!
Он закусил губу, стыдясь своей несдержанности, но упрямо посмотрел на Раэна, который ответил серьезным сочувственным взглядом.
– Прости, – сказал целитель, помолчав. – Завтра, хорошо? А на окне – твое оправдание. Лучший из возможных подарков, и принес его человек, который тебя искренне любит.
– Любит? Меня? – растерялся Фарис. – Кто?
– Тот, кому пришлось ради твоего спасения наступить на горло своей гордости. А она у него, поверь, и без того израненная, как бы легко он ни улыбался. Тот, кто умолял его простить, что он не смог тебе ничем помочь в харчевне. А убежал, чтобы не стать орудием этих ублюдков, иначе они и его не постеснялись бы использовать. Спасти друг друга вы не смогли бы, потому что его слово для Нисталя стоит не больше твоего. Но найти эту вещь и принести ее мне, он не побоялся, хотя рисковал очень многим. И все лишь для того, чтобы помочь тебе. Так разве это не любовь?
– Ты же… не про Камаля?
Фарис почувствовал, что отчаянно краснеет. Говорить с Раэном о таком… Ну да, не слепой он, видел, какие взгляды бросает на него исподтишка младший ир-Фейси. Но Камаль – это… Камаль, в общем. При мысли попробовать с ним то, чем хвалились другие парни, Фариса всегда охватывала смесь брезгливой жалости и отвращения. Жалости – к Камалю, который этим занимается, а отвращения – к себе, если он в этом испачкается. И вот теперь Раэн говорит про любовь, словно Камаль на нее способен! Словно он… такой же, как все!
