Конечно же, на Джареддина! Как она могла обмануться?! Не зря гасли свечи, не зря жрец поперхнулся на его имени. Сами боги были против этой подлости! Как она могла не понять их голос?! И Барс на него рычал! И следовало подумать, откуда у Аледдина ключ от ее калитки?! Да сколько их было, этих мелочей, что пытались ее предупредить… За что?! За что ей это?!
– Отвези меня домой! – яростно потребовала она. – Немедленно!
– Мы уже дома, изумруд мой. – Джареддин рассматривал ее насмешливо и ласково, словно ребенка, что забавно и мило капризничает. – Не бойся, я понимаю, что ты не готова к брачной ночи. Сегодня отдохни…
– Выпусти меня!
Сообразив, что домой это чудовище возвращать ее не собирается, Наргис рванула ручку, вделанную в дверцу паланкина, и… обмякла. Перед глазами все потемнело, и через несколько мгновений она поняла, что беспомощно лежит в объятиях Джареддина, который осторожно выносит ее из паланкина, завернув в накидку.
Вокруг слышался шум, кто-то спрашивал, будет ли господин ужинать и не послать ли за лекарем… Джареддин бросил несколько слов, и гомон утих. Сквозь странную дрему Наргис поняла, что ее несут по коридорам, открывая все новые и новые двери, потом опускают на кровать…
– Спи, мой нарцисс, – шепнул Джареддин, бережно снимая накидку. – Сейчас служанки помогут тебе раздеться. Не беспокойся, они будут старательно и преданно служить своей госпоже и выполнят любое твое желание. Почти любое. Завтра я приду к тебе с подарками и красивыми словами, которые ты так любишь. Завтра попрошу прощения за этот обман, и ты обязательно меня простишь, как хорошая любящая жена – своего мужа. Спи и проснись утром с мыслью, что ты замужем, и этого никто и ничто не изменит…
Его голос удалялся, пока совсем не исчез, а Наргис поплыла в сонное забытье, отчаянно пытаясь ему сопротивляться, но быстро обессилев и уснув.
До Казрума оставался еще день пути, но Туран извелся сам и всех вокруг замучил рассказами о своей невесте. Халиду казалось уже, что при встрече он узнает эту девушку, как родную. Глаза – чернослив, груди будто кувшины, полные молока, губы изгибом похожи на хазремский лук, а бедра, когда она идет по улице, выписывают петли, что ловят мужские сердца, словно аркан – конскую шею… А как она шьет золотом и шелком! Как печет медовые лепешки! Как почтительна к старшим! Конечно, все, что видит влюбленный в своей возлюбленной, разумный человек делит пополам, а то и вчетверо, но даже так по восторженным рассказам Турана получалось, что девица хороша собой, благонравна и трудолюбива, а чего еще желать мужчине от будущей жены? Разве только того, чтобы будущая жена поскорее превратилась в настоящую.
– Ай, Туран, хватит скулить, будто шакал, – не выдержал, наконец, кто-то из охранников. – Если она тебя дождется – хорошо, благодари богов! А если не дождется – это еще лучше! Узнаешь ее неверный характер, и свадьбы тогда не нужно.
Его поддержали сразу несколько голосов, соглашаясь, что лучше пусть изменит невеста, чем законная жена, которой придется большую часть жизни ждать мужа-караванщика, одной воспитывать детей и следить за домом.
– Ничего вы не понимаете, – уныло отозвался Туран. – Она меня любит, как рисовое поле – воду! А вот отец ее… Конечно, к ним такие женихи сватов засылали! Куда бы мне против них, если бы моя горлинка в ноги отцу не кинулась! Это она его умолила, чтобы дал мне целый год сроку. А я обещал, что через год приеду с калымом в сотню золотых динаров. Сам себе не верил, что такие деньжищи соберу! Да повезло два месяца назад – снял с одного разбойника перстень с рубином и саблю старой работы, в Харузе за них семьдесят золотых дали… А еще господин ир-Салах, пошли ему боги здоровья да удачи, платил на совесть, вот я и собрал выкуп. Но вдруг не успею?! Вдруг отец мою горлинку чернокосую за другого уже отдал?! Мне же без нее хоть в петлю! – добавил он плачущим голосом и торопливо мазнул огромной ручищей по глазам.
Охранники сочувственно притихли – простодушного и доброго Турана в караване любили, и если шутили над ним, то не зло, а по-отечески. Тут же любому понятно, что дело серьезное!
– Я потому и отпросился у господина ир-Салаха, что год послезавтра истекает, – вздохнул, помолчав, Туран. – Никак не успею с караваном до конца пройти и к сроку вернуться. Да только вдруг ее отец решит, что последний день и ждать не стоит? Купеческое слово дороже денег, только и его наизнанку вывернуть можно, если очень хочется!
– А ведь ты, пожалуй, прав, Туран, – задумчиво согласился халисунец Анвар. – Если уж отец твоей ненаглядной тебе такой строгий срок назначил, может, и есть у него мысли на этот счет. Последний день, его ведь по-разному посчитать можно! То ли до рассвета, то ли до заката… Скажет, что опоздал ты чуток, – и доказывай потом, что не так сговаривались. Тебе бы домой пораньше вернуться, хоть на день, а пораньше!
И он выразительно взглянул на небо, где только занимался поздний осенний рассвет.
