Сунув руку под стол, Иосиф Григорьевич нашарил нужную папку, положил перед собой, открыл её. Он увидел фотографию молодого человека, голубоглазого, светловолосого, с мужественным, прямо-таки брутальным лицом и жестким взглядом. Не надо быть физиономистом и психологом, чтобы ощутить разницу между этим лицом и расплывшимся мурлом Николая Моничева с его мягкими, как гнилые маслины, глазами. И если бы кто-нибудь порекомендовал Артура Ансимова, то Иосиф Григорьевич был бы уверен на сто процентов, так же как то, что он полковник милиции, а не поганый лавочник, так же был бы уверен, что предложил бы этому человеку быть дольщиком в одной чрезвычайно выгодной сделке — покупке муниципальной недвижимости.
Но, увы, никто его пока не рекомендует.
Он услышал шаги. Кто-то шел от лестницы. Иосиф Григорьевич вспомнил, что три минуты назад звонили с проходной. Надо же! Забыл. Ну, про такого человека грех долго помнить.
Он убрал папку в тумбочку. Осталось тридцать секунд на то, чтобы придать лицу долженствующее выражение.
Постучались, а затем и вошли.
— Здрасьте вам, Николай Степанович!
— День добрый, Иосиф Григорьевич! Я смотрю, кондиционер работает.
— О-о! Это надо не смотреть, это надо чувствовать!
Поздоровавшись, Моничев вручил Давиденко бутылку французского коньяка.
— Вот это да! Ну… благодарствую, барин… По какому случаю?
— Да так. Думал, может, скучаете. Дай, думаю, заеду, проведаю.
— Ну, что вы. Не стоило так волноваться. Польщен вашим вниманием. Честное слово, вы молодец! Держите руку.
И, как бы в порыве благодарности, Иосиф Григорьевич порывисто встал и крепко пожал руку Моничеву, затем размашисто похлопал его по плечу.
«Все равно ладонь мокрой осталась!» — с досадой подумал Иосиф Григорьевич, сунул руку под стол, и вытер её о суконную ткань. Бесполезно, ткань слишком плотная.
Они заговорили. О разном: о погоде, о политике, о поездках. Выяснилось, что Николай много где побывал, а Иосиф Григорьевич всю жизнь просидел на одном месте. На море выбирался всего два раза в жизни. Не потому, что нету средств, а потому что чувствует себя уверенно только в родных местах.
На тридцатой минуте разговора Иосиф Григорьевич почувствовал себя плавучей субстанцией, болтающейся в проруби. Нужно было завершить ишачью беседу, и он сказал:
— Не слишком ли я вас отвлекаю, Николай Степанович? Нам то что: солдат спит, а служба идет. А у вас ведь время — деньги. Вы, наверное, торопитесь…
— Нет же, я специально выкроил полдня, чтоб к вам заехать.
И полилась беседа снова. На счастье, заглянул Павел Ильич, и на него удалось излить душу.
— Паша! С утра от тебя жду отчет по Гринвичу! Из-за тебя генерал меня хлобукнет!
То был условный сигнал. Через полминуты Паперно влетел с целым ворохом документов, стал их раскладывать, и что-то объяснять. Моничев все быстро понял, встал со стула, и, подавая руку, тревожно спросил:
— Иосиф Григорьевич… как там, по моему вопросу…
— Это по какому?
— По Ансимову.
— Ты меня так не пугай, Степаныч! Я уж думал, беда какая стряслась. По этому делу ответ такой: все в порядке. Давным-давно отдал я документы твоего изверга в работу. Жди скоро новостей.
— А как там что? Какая статья, и какой срок?
— Работаем, Степаныч, работаем. Ей-богу, в нашей системе…
И Давиденко подробно, терпеливо объяснил, что следствие и дознание проходит определенные этапы, и для достижения результата необходимо время. Такая вот государственная машина: схватить и посадить за решетку можно только террориста или рецидивиста, находящегося в розыске. А если человек ничего не совершил, то извините, нужно время покумекать, за что его упрятать. Видит сушеная ишачья башка, не так-то просто засудить невиновного человека — даже в нашем неправовом государстве.
Начальник ОБЭП говорил весомо и убедительно. Не только потому, что утверждал очевидное. Эти очевидные истины можно по-разному произносить. Результирующая всех его душевных устремлений была направлена на то, чтобы поставить на место этого морально-физического урода. Довольно с ним нежничать! Иосиф Григорьевич угрожающе вскинул кулак и сказал:
— Все будет сделано так, как надо. Или ты сомневаешься?!
Паперно «случайно» обронил наручники. Он не нарочно, просто совпало. Поднимая их, задел ими брюхо Моничева. Забыл извиниться, и сунул их в карман.
Начальник ОБЭП стоял перед директором «Доступной техники» чистый, как родник святой горы. Ему уже не хотелось ничего доказывать, его хронометр отсчитывал потерянные минуты.
— Запытаем извергов так, что все шайтаны содрогнутся!
С этими словами он опустился в кресло и посмотрел под стол, на кожаный портфель работы Louis Vuitton, подаренный директором нефтяной компании «Волга-Трансойл».
Моничев стоял, охваченный смущением. Наконец, пожелав Давиденко удачного дня, он удалился.
Павел Ильич, угадав настроение шефа, сделал то же самое.
