Вот и в этот день. Андрей принес ей в комнату бутерброды и кофе. Сначала она возмутилась: как это так, почему он всегда решает, чем ей завтракать! Потом молча кивнула: мол, оставь на столе.
После этого Андрей сходил в лес, набрал кедровых шишек, наколол орехов и принес ей. Она снова удостоила его едва заметным кивком. Что она собирается делать? Разве не видно: она лежит и думает.
Тогда он отправился на кухню и стал тушить говядину. Иорам, человек без определенных занятий, зарабатывавший в основном продажей цитрусовых, в тот день куда-то уехал. Нина Алексеевна была на работе. Пришлось готовить в одиночестве.
Кухня, с её глиняной посудой, покрытой грубой глазурью, с большими медными кувшинами и шашками изразцового пола, походила на жилище эльфов. Все здесь было настолько просто и вместе с тем необыкновенно, что Катя могла запросто тут управляться, и Андрею было невдомек, почему бы ей не прийти и не помочь ему.
Через некоторое время он пошел в комнату, чтобы её проведать. Она лежала на кровати. Глаза её были закрыты. Он тихо спросил: «Ты спишь?» Открыв глаза, Катя ответила, что задумалась. Тогда он сообщил, что тушит говядину, и, если она что-нибудь надумает, то сможет найти его на кухне.
Она ничего не надумала. Когда все было готово, Андрей поднялся, чтобы позвать её на обед. Комната оказалась пустой. Он отправился на поиски в их любимые места — на опушку леса, куда они ходили обычно, чтобы посидеть на поваленном дереве; к заброшенной беседке, что возле старых ворот санатория, которые давным-давно заколотили, и этим въездом не пользовались; он даже спускался в низину, где рос бамбуковый лес и протекал холодный ручеек. Её нигде не было. Андрей вернулся к дому, поднялся в комнату. Пусто. Он увидел её туфли, один — на боку, другой стоял прямо, и, живо представив её ножки в этих туфельках, крикнул в сердцах:
— Да где же, черт возьми, она ходит!?
Андрей снова вышел на улицу. Вокруг — ни души, даже не у кого спросить. Буйный ветер, скатившийся с гор, настойчиво дергал ставню, словно пытаясь вломиться в притихший дом. Но старый платан, верный страж у окна, защищал его могучей грудью. Дерево гудело и стонало, и все настойчивей стучало веткой в ставню, словно звало на помощь.
Андрей начал волноваться — у местных жителей кровь горячая! Он стал наугад прочесывать окрестности, периодически возвращаясь к дому проверить, не вернулась ли она. В голову лезли самые дикие мысли. Везде мерещились неясные тени и шорохи.
Белесоватые облака проносились в сторону моря. Они заполняли громадные пространства, сами превращаясь в клубившееся море, поглощавшее горы, и лишь отдельные вершины торчали, как острова, сопротивляясь свирепой стихии.
Андрей не видел неба, он чувствовал подземный гул, готовый вот-вот вырваться из раскаленных глубин и разметать все вокруг. И это буйство воздуха и огня усиливало чувство беспокойства, охватившее Андрея, ему казалось, что на этой земле в едином союзе действуют все нечистые силы.
Прошло три с половиной часа с тех пор, как обнаружилась пропажа.
Вдруг он увидел Катю. Она шла со стороны леса — бледная, белее облака. Андрей испугался. Снедаемый тревожными предчувствиями, он смотрел на неё широко раскрытыми глазами.
— Что случилось? — спросил он, когда она приблизилась. — Ты где была?
— В лесу, — ответила она апатично.
— Я тебя везде искал!
— Я была на холме.
— На кладбище?
Она ничего не ответила.
На ближайшем к их дому холме было кладбище. Оно никак не было огорожено — просто могилы, разбросанные между деревьями. Кладбище довоенное, и даже дореволюционное, ни одного современного захоронения. Видимо, сейчас запретили хоронить в лесу. Многие могилы без оград — просто надгробные плиты, камни и памятники среди опавшей хвои, веток, и кустарников.
Он живо представил себе её, бледную, растерянную, подавленную, одиноко бредущую среди огромных сумрачных деревьев, покрытых сизым лишайником, среди покосившихся крестов и поросших мхом надгробий. Ему стало жутко.
Они шли молча. Андрей вдруг разозлился: почему она не снизойдет до объяснения?
— Могла бы предупредить, — сказал он раздраженно. — Я чуть с ума не сошел!
— А ты бы мог сходить мне за лекарством в санаторий. Или куда-нибудь еще.
Она говорила странным, изменившимся голосом. Да, ему было известно, что у неё болит живот. Он переживал. Расстраивался, может быть, даже больше неё… Но она могла бы хоть как-то намекнуть!
— Сказала бы хоть что-нибудь, подала бы знак…
— Ты все прекрасно знал! Ты эгоист! Совсем не чуткий. Тебе одно только нужно. Интересуешься мной только в определенные моменты. Когда мне нельзя, ты не обращаешь на меня внимание, будто меня не существует.
Он заговорил примирительным тоном, пытаясь её успокоить, назвал себя болваном, сказал, что сейчас же сбегает за лекарством, и попросил не капризничать и не утрировать. Он ловит каждый её вздох — конечно, если она находится рядом, а не ходит дышать туда, где её невозможно найти.
— Это не каприз! Я вижу твое потребительское отношение.
— Сейчас сбегаю за лекарством.
— Спасибо, я уже сходила.
