Катя удивленно рассматривала изображение. Андрей был также поражен. Прямо на них смотрели насмешливые глаза и вдруг прищурились, а на губах, как у танцовщиц, играла сладострастная улыбка. Смотрели они и не могли насмотреться на чистое, словно атласное, лицо святой, и вместе с тем что-то сладостное, беспокойное сквозило во всём облике этой владычицы.
– Господи… – прошептала Катя. – Живая она!
– Можно говорить всё, что угодно про искусство пятнадцатого века, которое называют христианским, – продолжила она, когда они отошли. – Можно сказать, что оно было слишком чувственным, что мадонны и ангелы исполнены сладострастия, томной неги, а порой и наивной извращенности. Что в волхвах, прекрасных, как женщины, нет ничего духовного. Но эта женщина…
Катя обернулась.
– … она прекрасна.
И добавила:
– Существует мнение, что людская любовь, хоть и низменна, но всё же, поднимаясь по уступам мук, ведёт к богу.
Тинатин во всём была согласна с ней. Не особенно вникая в то, что было сказано о любви, она высоко оценила стенную роспись – и силу рисунка, и красоту портрета, и прелесть полутеней. А когда прошли в нартекс, к двум изображенным на стене фигурам – мужчины и женщины – Тинатин произнесла с благоговением:
– Это царь Имеретинский Александр Багратид и его жена Нестан-Дареджан. Они любили друг друга так, как никто не любил.
Катя поинтересовалась, что же было уникального в их любви, отличавшего её от всех остальных, ведь каждая история по-своему уникальна и неповторима.
– В трудный час они поклялись друг другу в вечной любви, и сдержали эту клятву. Бог в лице церкви был против, так же как и светский закон в лице их царственных родителей. Но перед любовью, которая одна, на всю жизнь, всё бессильно.
– Как это романтично, – проговорила Катя с деланным равнодушием, и выразительно посмотрела на Андрея.
Указав на две надгробные плиты под киворием, Тинатин сказала, что Александр и Нестан-Дареджан похоронены здесь, в этом храме, который они при жизни облагодетельствовали и выбрали его как место своего вечного успокоения.
На выходе, возле дубовой раки, в которой покоились мощи святых, они остановились, чтобы, по обычаю, поклониться храму и перекреститься. Мимо них, беззвучно шевеля губами, прошёл священник в чёрной рясе, высокий, необычайно худой, сам похожий на мощи.
Всю обратную дорогу ехали молча. Андрей и Катя устроились на заднем сиденье, Тинатин вела машину.
В голове Андрея тянулась цепь людей, событий, наименований населённых пунктов, задач, ясностей и неясностей, предполагаемых дел. Вот Александр и Нестан-Дареджан дают друг другу клятву любви. Вот указатель на Зугдиди. Вот Синельников, Гордеев, Шалаев. Что делать по возвращению в Волгоград? Или, послушавшись Катю, уехать в Петербург? Андрей всё еще не осознал, как будет выглядеть эта поездка, и что они будут делать в чужом городе. Вот они у входа в Гелатский монастырь. Вот Катино испуганное лицо. Странно, почему она была так взволнованна. Надо будет непременно с ней поговорить наедине. Вот пристальный взгляд Тинатин. Время от времени она смотрит в зеркало заднего вида, и, встречаясь глазами с Андреем, казалось, ищет в них ответ на мучающий её вопрос.
Когда подъехали к дому, Тинатин посигналила. Из дома выбежал Заза, и бросился навстречу матери. Она его поцеловала и спросила, как дела. Мальчик ответил, что дедушка учит его играть в нарды. Они прошли во внутренний двор. Там их встретил Иорам.
– Как съездили? – спросил он, обнимая дочь. – Что сказал вам нарисованный Иисус, бог нищих?!
– Папа! – возмущенно воскликнула она.
– Сын духа всё такой же маленький, ничуть не вырос за двадцать веков?
– Папа! – еще громче крикнула Тинатин. – Нельзя так грубо говорить!
– Ты же знаешь, я – буддист и всегда говорю вежливо, и даже прошу прощения у барана, прежде чем его съесть.
Катя выглядела уставшей. Она сказала, что хочет прогуляться. И, взяв Андрея за руку, повела его к выходу.
Густые колючие заросли и переплетённые игольчатые растения то вздымались ввысь, то накидывались на лощину. Уродливый граб, разбросав в стороны чудовищные ветки, казалось, силился схватить неосторожных путников.
Беспросветные заросли постепенно перешли в суровый, безмолвный дремучий лес. Не стволы, а исполинские колонны тянулись в небо, густо сплетаясь наверху ветвями, оберегая от солнечных стрел незыблемый полумрак. С трудом проникал ломкий луч через вековые дубы, грабы, и орехи. Из-под влажного мха выглядывали то нежные цветки чаровницы, то изящные папоротники. Изредка раздавался крик встревоженной птицы или жужжание яркокрылого насекомого. В самой чащобе промелькнула росомаха, блеснув буро-черной шерстью и светлыми пятнами возле удивлённых глаз. Лес обрывался у отрога. Вдали виднелись холмы с причудливо изгибающимися на своих боках коричневыми полосами. Террасы, угловатые обломки скал, и уходящая ввысь крутизна. Хребет вздыбливался лесными чащобами, щелистыми грудами камней, руинами развалившихся скал.
