– Ее забрали на первых же официальных сборах. – Лиам положил руку на дверную панель и подпер подбородок ладонью. Из-за шапки с эмблемой «Редскинс» глаз его было почти не видно.
Я решила дождаться, пока Лиам пояснит.
– Это произошло, когда большинство людей нашего возраста либо сидели в лагерях, либо скрывались. Правительство выпустило постановление, что родители, которые опасаются за свою безопасность или чувствуют, что больше не способны заботиться о своих чадах, могут отправить их в школу в одно конкретное утро. Специальное Пси-подразделение проведет сбор и отправит детей на реабилитацию. Ну и добавили, мол, держите это в секрете, чтобы не расстроить детей и не спровоцировать неадекватное поведение.
Я потерла лоб. Воображение рисовало ужасные картины, которые мне совершенно не хотелось видеть.
– И она правда все это тебе рассказала?
– Рассказала? Что ты имеешь в виду? – Лиам не отрываясь смотрел на дорогу, но я видела, как побелели вцепившиеся в руль пальцы. – Нет. Она записала все это на клочках бумаги. Я не слышал от нее ни единого слова, с тех пор как…
– С момента побега? – закончила я. Выяснив, в чем дело, я наконец почувствовала облегчение. – То есть это ее собственный выбор. С ней ничего не делали.
– Нет, это напрямую связано с тем, что они сделали. Не было никакого выбора, – сказал Лиам. – Мне кажется, нет ничего страшнее, чем желать что-то сказать, но не знать, как выразить мысль словами. Пережить кошмар, но не уметь выплеснуть боль наружу, пока рана не загноится. Впрочем, ты права – она может говорить и, возможно, однажды заговорит. После всего, что случилось, через что я заставил ее пройти… Даже не знаю.
Это было ужасное чувство. Хуже только ощущение абсолютной беспомощности. Те, кто жил в лагерях, знали о нем не понаслышке. Потому что за все время в заключении не приняли самостоятельно ни одного решения. После того, что случилось с Сэм, я молчала почти год. Эту боль невозможно было выразить словами.
Радиосигнал вдруг оборвался. Мы перескочили на испанский канал, потом на волну классической музыки и в конце концов остановились на новостях. Гнусавый мужской голос монотонно зачитывал сообщения.
–
Лиам хотел переключить канал, но я не дала.
–
– Лига Западного побережья или вранье? – сонным голосом спросил Толстяк.
–
– Федеральная коалиция? – повторила я.
– Западное побережье, – одновременно ответили мальчики. А потом Толстяк пояснил:
– Базируются в Лос-Анджелесе. В коалицию вошли те, кто пережил бомбежку в Вашингтоне и считает, что Грей не имел права переизбирать себя на повторный срок. Но дело не идет дальше разговоров, военная сила по-прежнему в руках у Грея.
– Но почему Грей в Нью-Йорке, а не в Вашингтоне? – удивилась я.
– Капитолий и Белый дом все еще восстанавливаются. Ты же знаешь, страна погрязла в долгах, – сказал Лиам. – Правительство теперь рассеяно между Вирджинией и Нью-Йорком. Якобы ради их безопасности. Чтобы удержать группы беглых пси-заключенных или членов Лиги от искушения покончить с правительством одним махом.
– Так, значит, Федеральная коалиция… против лагерей? И за реформы?
Толстяк еле заметно вздохнул.
– Ненавижу тебя расстраивать, Зеленая, но пора бы уже усвоить, что мы ни для кого не являемся приоритетом. Большинство думают лишь о том, что страна рассыпается, как карточный домик.
– И за кого нам тогда болеть? – не сдавалась я.
– За себя, – ответил Лиам и, помолчав, добавил: – Вот и все.
В штате Вирджиния, по крайней мере в западной его части, осталось лишь две сети ресторанов: «Крэкер Баррел» и «Вафл Хаус». Ни тот, ни другой не открывались раньше девяти утра.
– Слава богу! – воскликнул Лиам, припарковавшись недалеко от «Вафл Хауса». – Даже не знаю, как бы мы осилили выбор между этими двумя заведениями.
Лиам даже засомневался, донесет ли еду, купленную на двадцать баксов. Но стоило мне предложить свою помощь, тут же отказалась.
Едва Ли вышел наружу, как Зу помахала ему маленькой записной книжкой, привлекая внимание.
– Уже закончила?
Она кивнула.
