Я пошла обратно. Сначала боль ушла из грудной клетки. Я сбросила покрывало на пол, и мозг отпустило. Боль исчезла окончательно, оставив после себя пустую оболочку. Я закрыла глаза, чтобы не видеть окутанной чернотой комнаты.
А потом наступило утро. Будильник сработал ровно в семь. По радио заиграла песня Элтона Джона «Прощай, дорога из желтых кирпичей». Помню, как села в кровати, изумленная больше, чем когда-либо прежде. Потрогала лицо, затем грудь. В комнате было чересчур светло для столь раннего часа, хотя занавески никто не открывал. А через несколько минут боль снова впилась в меня своими когтями.
Скатившись с кровати, я устремилась к двери, на бегу переодеваясь в пижаму с эмблемой Бэтмена. Узнай мама, что я спала в блузке, мне бы не поздоровилось. Блузка помялась и, несмотря на холод в комнате, промокла от пота. Возможно, прошлую ночь мама провела беспокойно и теперь разрешит мне не ходить в школу, чтобы загладить свою вину.
Я не прошла и полпути, когда заметила погром в гостиной. С лестницы это выглядело так, словно у нас порезвились дикие звери. Причем они, по-видимому, кидались подушками, умудрились перевернуть кресло и даже перебили все стеклянные подсвечники на теперь уже треснувшем кофейном столике. Все картины с каминной полки валялись на полу. Там же находились и школьные портреты, которые мама расставила на столике за диваном. И еще книги. Сотни книг. В порыве ярости мама повыкидывала все книги с полок ее собственной библиотеки. Томики усеивали пол, точно разноцветные леденцы.
Однако гораздо больше разгромленной комнаты меня поразил запах бекона. Дойдя до последней ступеньки, я отчетливо ощущала запах бекона, а не блинчиков.
В нашей семье было не так уж много традиций, но шоколадные блинчики в день рождения всегда казались чем-то незыблемым. Последние три года родители забывали оставлять молоко и печенье для Сайты, прекратили турпоходы на Четвертое июля и даже перестали праздновать день святого Патрика. Но забыть о шоколадных блинчиках?
Неужели мама так сильно на меня обиделась, что решила их не делать? Возненавидела меня за слова, сказанные вчера вечером?
Когда я вошла на кухню, мама стояла спиной ко мне. Из окна над раковиной струился яркий солнечный свет. Я прикрыла глаза рукой. Темные волосы мама собрала в неряшливый пучок. Сегодня на ней была красная рубашка. У меня была точно такая же. Папа подарил их нам на Рождество месяц назад.
– Рубиново-красная для моей Руби, – сказал он.
Мама что-то напевала себе под нос, переворачивая шкворчащий бекон. Второй рукой она держала сложенную газету. Песенка была радостной, энергичной, и на мгновение мне показалось, что звезды ко мне благоволят. Утро вечера мудреннее. Мама собиралась оставить меня дома. Много месяцев она раздражалась и злилась по пустякам и вот теперь наконец-то вновь была счастлива.
– Мам? – позвала я, потом еще раз, громче: – Мам?
Она обернулась так резко, что сбила с плиты сковородку и чуть не уронила в огонь перечницу. Потом быстро повернулась обратно и выключила газ.
– Я себя нехорошо чувствую. Можно остаться дома?
Никакого ответа, мама даже не моргнула. Она продолжала активно жевать, но для того, чтобы вызвать хоть какую-то реакцию, мне пришлось обойти стол и сесть напротив нее.
– Как ты сюда попала?
– У меня болит голова и крутит живот, – сказала я, положив локти на стол. Мама терпеть не могла моего нытья, но я и подумать не могла, что она опять схватит меня за руку.
– Я спросила, как ты попала сюда, маленькая леди? Как тебя зовут? – Голос звучал странно. – Где ты живешь?
Я молчала, и мама сжимала руку все сильнее. Очевидно, это была шутка? Или мама тоже заболела? Иногда обычные лекарства от простуды оказывали на нее забавный эффект.
Но только забавный. Не жуткий.
– Ты можешь назвать свое имя? – повторила она.
– Ай! – взвизгнула я, пытаясь вырвать руку. – Мам, ты чего?
Она рывком поставила меня на ноги и вывела из-за стола.
– Где твои родители? Как ты попала в этот дом?
Сердце сжалось в груди, готовое вот-вот выскочить наружу.
– Мама, мамочка, зачем…
– Прекрати, – прошипела она, – прекрати так меня называть!
– Что ты?.. – Я хотела сказать что-то еще, но она потащила меня к двери, ведущей в гараж. Ноги скользили по деревянному полу, кожа горела. – Что с тобой случилось? – крикнула я и попыталась высвободиться, но она на меня даже не взглянула. До тех пор, пока мы не оказались у двери гаража. Мама приперла меня спиной к выходу.
– Мы можем пойти по простому пути или по сложному. Знаю, ты взволнована, но я точно не твоя мама. Понятия не имею, как ты попала в этот дом, и, честно говоря, не уверена, что хочу об этом знать…
– Я здесь живу! – воскликнула я. – Я здесь живу! Я Руби!
Когда я наконец решилась поднять глаза, то поняла, что лицо матери изменилось. В этой женщине не осталось ничего от моей мамы. Исчезли веселые морщинки в уголках глаз, пропала улыбка, челюсти плотно сжались. Она смотрела на меня, но видела кого-то другого. Я все еще была для нее реальна, но уже перестала быть Руби.
