Так что, возможно, наши рассуждения о том, видим ли мы на фоне деменции «истинную сущность» человека, являются слишком наивными. Представляется, что локализация (местоположение) патологических изменений определяет, потеряет ли больной себя или, наоборот, обретет. От того, какие и где расположенные структуры мозга поражаются, зависит, потеряете ли вы себя или найдете. От локализации поражения зависит, откажетесь ли вы от своих существующих ядерных ценностей, или, наоборот, укрепитесь в них, и будете ли вести себя соответственно изменению. От изменений моральных качеств зависит, будут ли родные и друзья видеть в вас вашу прежнюю личность.
С течением времени, однако, лобно-височная деменция мало что оставляет от человека. Думаю, что деменция Мартина разрушительна. Она беспощадно разрушает те части мозга, что отвечают за социально значимое поведение, нравственность и эмпатию – фундаментальные принципы, на которых зиждется тождество личности. Деменция разъедает прежнюю идентичность, идентичность, которую знали друзья, родные и близкие. Она разрушает хрупкое равновесие между импульсивностью и сдержанностью, эгоизмом и бескорыстием, равновесие, которое всем нам приходится сохранять и поддерживать. Растормаживание поведения Мартина и отсутствие способности к сочувствию выходят далеко за рамки религиозных взглядов и политической ориентации. В конце концов, это не злобная бессердечная личность, которую Мартин всю жизнь скрывал от окружающих, не подлинная сущность, вырвавшаяся на волю с приближением смерти.
Грант Джилетт, профессор медицинской этики университета Отаго в Новой Зеландии, проводит аналогию с ковром. Цвета нитей определяют рисунок узора ковра. Кроме того, важную роль играет то, что доступно ткачу из сокровищницы его культуры – узор, сочетания форм и цвета, и т. д. Ковер, который он ткет из своей жизни, говорит Джилетт, «дополняется отношениями, поступками, обязательствами, мифами, происшествиями, воспоминаниями и прочим». На рисунок повлияет темперамент, характер и культура, но это лишь влияние, а не целиком определяющий фактор.
«Представьте себе, что ковер атакован молью. Части ковра, случайным образом, оказываются утраченными или уничтоженными, и узор становится неразличимым. Будет такой же ошибкой говорить, что истинная самость – это разрушенная самость, как утверждать, будто истинное произведение искусства – это перепутанные и оборванные нити и остатки узора, уцелевшие после нападения моли».
Можно вообразить, как мы спрашиваем молодого Мартина, что он думает о своей будущей, пожилой самости. Перед нами молодой Мартин, в запонках, он читает только что установленный плакат, он отвечает за зеленые насаждения и заборы. Его личность отражается в его поведении, а идентичность отражается в личности. Придет ли Мартин в ужас, увидев маниакально жестикулирующего субъекта, бредущего по улице? Не будет ли он первым, кто воскликнет: «Это не я, неужели это я?» Конечно, мы не можем знать наверняка; все это лишь предположения. Кто может сказать, знал ли он сам, кто он? Но приложите те же рассуждения к себе, как к человеку, только что заболевшему деменцией, и скажите, хотели бы вы стать таким человеком.
Мартин, в конце концов, был помещен в дом инвалидов. Ему было суждено прожить еще два года. Он не узнал, что через двадцать месяцев в его крови будет обнаружена новая, недавно открытая генная мутация. Он так и не узнал, что у всех членов его семьи повышен риск заболевания такой же деменцией. Он никогда не узнает, что его племянница придет в ужас от того, что сможет столкнуться с такой же судьбой; что она парадоксальным образом переживет свою фактическую смерть.
Представьте себе еще вот что: вы идете по центральной улице, а навстречу тащится Мартин, на нем брюки, испачканные мочой, они спадают, он сильно возбужден. На секунду он исчезает из вида – между вами проезжает грузовик. Но вот Мартин снова появляется. Он стоит прямо, в подтяжках и запонках, а под мышкой зажат плакат. Движения его спокойны и размеренны; он кладет руку на плечо друга, утешает его за проигрыш матча на прошлой неделе. Мартин спрашивает, как поживает его семья, они болтают о погоде и договариваются вместе выпить на следующей неделе.
На несколько мгновений он снова стал самим собой.
«Он пришел к врачу только для того, чтобы сделать прививку перед поездкой за границу», – сказала мне потом жена Кристофера. Однако медсестра, уже готовая уколоть его в руку, вдруг замерла со шприцем в руке и позвала доктора Райана. Медсестра заметила, что у Кристофера атрофирован трицепс (трехглавая мышца плеча). Только левый трицепс. Доктор щупает мышцу, мнет ее и внимательно рассматривает.
Если быть честным, то слабость в руке Кристофер ощутил уже некоторое время назад. Но он не хочет быть честным.
– Фасцикуляции, – говорит доктор Райан, обращаясь к медсестре. Они умолкают.
Доктор Райан кладет руку на плечо Кристофера – на этот раз почти нежно – и спрашивает, не нарушилась ли у него речь, глотание или дыхание.
