Вита действительно не слишком любила мать. Началось это после рождения брата, когда совсем еще маленькая Витоша вдруг стала старшей сестрой – сначала ей это даже нравилось, но потом она почувствовала себя заброшенной, и если бы не Аночка, совсем бы загрустила. А потом вернулся папа, и Вита снова стала любимой девочкой, хотя и ревновала отца к матери. После смерти брата они с отцом еще больше сблизились, ведь мама надолго пропала в больнице. Так оно и повелось: Вита привыкла во всем полагаться на отца, а мать вызывала в ней смешанное чувство раздражения и легкого страха. Как ни убеждал ее отец, Вите часто казалось, что мать вовсе и не больна, а просто притворяется. Вита злилась, когда мать высказывала свои бредовые вымыслы, и пыталась ее переубедить, что только накаляло обстановку. А после того как мать прокляла Сережу, Вита и вовсе ее возненавидела и сейчас была искренне уверена: это мать виновата в Сережиной смерти.
Николай вышел из подъезда и остановился. На душе у него было тяжело. Уже стемнело, но фонари еще не зажглись, и у него возникло странное ощущение, что в голове такие же сумерки: разрозненные мысли проплывали неясными тенями, словно рыбы в глубокой воде, и ни одну он не мог поймать за хвост, чтобы додумать до конца. Николай не помнил, как добрался до дому, и следующий день провел в таком же сумрачном состоянии сознания, действуя и разговаривая механически, даже прочел лекцию студентам, мгновенно забыв об этом. Опомнился он только к вечеру, вернувшись на кафедру из библиотеки и обнаружив в портфеле завернутый в пергаментную бумагу бутерброд с сыром. Сыр подсох, но Николай все-таки съел бутерброд, запив тепловатой водой из чайника, оттягивал как мог момент возвращения домой. Верочка пребывала не в самом худшем состоянии и все больше помалкивала, но в этом молчании – он чувствовал! – потихоньку вызревал очередной взрыв. Подумав о Верочке, Николай вспомнил, что нужно купить ей лекарство, которое наконец появилось в аптеке, а то срок рецепта истекает. Но рецепта в бумажнике не было. Не было его и в портфеле. Николай педантично выгрузил все содержимое на стол, не было и в карманах, и в ящиках письменного стола. Неужели он оставил рецепт дома? Странно…
Перед дверью своей квартиры Николай замер, он вдруг отчетливо вспомнил, что купил лекарство вчера, перед тем как отправиться на Сивцев Вражек. Ну да, поэтому и рецепта нигде нет – его не возвращают в аптеке. Но… Где же тогда лекарства? Николай не сразу смог отпереть дверь, так дрожали руки. И ноги подкашивались, и даже слегка тошнило, так страшно ему еще никогда не бывало. Он вошел, прислушался – темно и тихо. Николай постоял у двери, потом, не раздеваясь, прошел в глубь квартиры, зажигая по дороге свет, – заглянул в свою комнату, на кухню, в ванную, в туалет… На пороге большой комнаты он помедлил. Наконец решительно толкнул дверь, включил свет и тут же погасил. Потом снова повернул выключатель. Вера лежала на кровати навзничь, свесив одну руку вниз, на полу валялось два пустых пузырька, несколько таблеток и опрокинувшийся стакан, из которого вытекла вода. Николай подошел, поискал пульс, но рука была так холодна, что он тут же понял бессмысленность своих действий. Он вызвал «Скорую» и милицию, так и не догадавшись снять пальто. Приехавший милиционер деловито осмотрелся, внимательно поглядел на бледного и потерянного Николая, поговорил с врачом «Скорой» и внутренне порадовался: дело ясное, суицид! Он для проформы спросил у мужа, который, похоже, еще не осознал, что произошло:
– Где она взяла таблетки? Неужели вы держали их на виду?
– Нет, что вы! В доме нет никаких лекарств! И вообще ничего… такого. Ну, вы понимаете. После двух ее попыток я стал очень осторожен. Наверное, Верочка достала их из моего портфеля, я вчера как раз купил лекарство… Нет, позавчера! Или вчера? Простите, у меня в голове все путается. У нас такое горе, недавно умер муж моей дочери. Сорока дней еще не прошло. Так внезапно умер. Представляете, осколок. Еще с войны. А теперь вот и Верочка…
Он заплакал, закрывшись рукой, и подошедшая врачиха заставила его выпить что-то горькое, накапав из темного пузырька в первую попавшуюся чашку и разбавив водой из чайника. Николай послушно выпил и поморщился – долго потом все, чтобы он ни ел или ни пил, казалось ему горьким. На похороны он позвал только Аночку, которая помогла ему прибраться в квартире и определиться с Верочкиными вещами. Николай не хотел, чтобы ее платьица и туфли попадались на глаза ему или Витоше. На следующий после похорон день Николай привез дочь домой. Витоша захлопотала, устраиваясь, и даже не удивилась, что матери нет дома: решила, что она в больнице. Николай сам не знал, почему не рассказал ничего ни Вите, ни Смирновым. Впрочем, он по-прежнему жил как-то механически, не в силах рассеять тот хаос, что воцарился у него в голове. Вита тоже не сразу заметила, что с отцом не все в порядке. В воскресенье он вдруг стал куда-то собираться.
