Но пока Ольга видела только смутные картины будущего, обнимая своего незадачливого Мишука, она печально вздыхала и повторяла про себя его слова: «Не так мы с тобой жили, Олища! Надо было по-другому». Ольга думала о Витоше, которая совершенно безжалостно их бросила; о Мариночке, которую вряд ли еще увидит; о Сереже, вернувшемся к ним на короткий срок и снова канувшем в вечность; о матери, такой беспомощной и хрупкой с виду, но мужественной и стойкой перед ударами судьбы; о своем беспутном муже, с которым ей так тяжко расставаться; о собственных любовниках, которых могло быть и поменьше, о надвигающейся старости, о потерянном в юности возлюбленном, о так и не рожденном ребенке и еще о тысяче мелочей, из которых состояла ее яркая, но бесполезная, как ей казалось, жизнь.
А в это время на Сивцевом Вражке ее мать рассеянно глядела на висящую в углу икону Божией Матери. Икона старинная, очень тонко написанная, но подокладная, поэтому кроме лично́го на доске только контуры, и бабушка Агриппина, еще будучи девочкой, смастерила к ней ризу из бархата, расшив его золо́тными нитками и мелкими жемчужинками, несколько из них уже потерялось. У Богородицы на иконе юное и нежное лицо – Екатерина Леонтьевна смотрела и думала: «Ты-то меня понимаешь, правда?» Сколько потерь Катя перенесла, скольких родных похоронила – и счет потеряла, но смерть сына ударила ее очень сильно, и она впервые в жизни… не роптала, нет! Но испытывала какое-то горестное недоумение перед свершившейся несправедливостью: не должны родители переживать своих детей. Это неправильно. В душе у Екатерины Леонтьевны все время звучал тот же вопрос, который мучил и Виту: «Почему?» Почему именно так все сложилось? Ей казалось, если бы Сережа так и не вернулся из лагеря, им было бы легче. Но он вернулся. Пять лет свободной жизни среди родных, два года счастливого брака – и все! Нет, это несправедливо…
Хлопнула входная дверь, и Екатерина Леонтьевна с раскаянием подумала, что совершенно забыла о Лизе. Она искренне любила Лизавету, но постоянно о ней забывала.
– Тетя Катя, вы еще не легли?
Лиза заглянула в комнату, и Екатерина Леонтьевна поспешно вытерла слезы:
– Лизонька, как ты поздно!
– Тетя Катя, вы опять расстраиваетесь?
Лиза присела рядом и обняла Екатерину Леонтьевну, а та ее поцеловала:
– Ты-то хоть меня не оставишь, девочка?
И Лиза строго ответила:
– Что это вы опять выдумали? Никогда не оставлю.
Екатерина Леонтьевна вдруг насторожилась:
– Что это там пищит?
– А вот!
Лиза выбежала в коридор и вернулась с коробкой, в которой возился котенок.
– Можно его оставить? Смотрите, какой смешной! Рыжий.
– Малюсенький! Где ж ты его взяла, бедняжку?
– Около помойки нашла. Наверное, выбросил кто-то. Оставим себе?
– Давай оставим. Надо бы его помыть, а то блохастый.
– Сначала покормим, да?
И женщины захлопотали вокруг найденыша. Лиза порадовалась, что котенок вовремя попался ей на глаза, она уже некоторое время думала, что нужно завести какую-нибудь животинку, чтобы отвлечь тетю Катю и Ольгу от горя. Из них троих только она не переживала из-за ухода Виты, хотя сильно скучала по Мариночке и даже пару раз съездила на Большую Татарскую, но зайти так и не решилась.
«Все вернулось на круги своя», – думала Лиза. Снова все как было до возвращения Сергея Валентиновича, и снова она, Лиза, главная утешительница и помощница в семье.
Лиза горевала о Сергее так же сильно и глубоко, как все, но умела держать себя в руках, чувствуя, что она не вправе явно предаваться горю: кем она была для Сергея Валентиновича? Да никем! Дальняя родственница, и все. Но Лиза так его любила! С первой секунды, как увидела. Хотя в ту первую секунду и смотреть-то на него было страшно: худой, заросший, с каким-то волчьим взглядом… Лиза помнила все их разговоры, все его случайные взгляды и улыбки, а больше и помнить-то было нечего. Никогда она не нравилась Сергею Валентиновичу, мало того, порой даже раздражала.
Однажды он вдруг пошел с Лизой в церковь. Она удивилась, но не показала виду. Была Димитриевская родительская суббота – поминальная суббота перед днем памяти великомученика Димитрия Солунского, совпавшая в том году с днем памяти Петра Ильича Чайковского, и в храме Всех Скорбящих, что на Большой Ордынке, семинарский хор пел написанную им «Литургию».
Это было самое любимое, самое счастливое Лизино воспоминание – впервые они куда-то ехали вместе с Сергеем Валентиновичем, и Лиза чувствовала себя почти на свидании. Он был молчалив, иногда, уловив взгляд Лизы, рассеянно улыбался и машинально подавал ей руку, когда требовалось. Лиза каждый раз обмирала и покрывалась мурашками.
