— А нынче от забот вся душа изболелась. — Морщины на лице тхакураин обозначились еще резче. — Самого-то нет, чтобы с толком вокруг оглядеться, приискать человека хорошего да свадебку устроить. Какое теперь за ней приданое! Остались мы после него, две бедные женщины, все проели-пропили до последнего. Все упования на господа нашего всемилостивого, на Раму-джи… Нынче вот вместе ходим в четыре дома, посуду моем чистим, тем и кормимся. А как пошлешь ее в чужой дом одну? Сам знаешь, время нынче какое — не то что чужим, близким-то людям веры нет!
Глаза мои сами собой на мгновение опустились в пол. Уж не намекала ли тхакураин на то, что произошло между нами десять лет назад и из-за чего я не счел для себя удобным жить далее в Мясницком городке? Но ни в лице бывшей моей хозяйки, ни в тоне ее я не смог уловить даже тени упрека за прошлое.
— Молоденькая девушка в доме что безделушка стеклянная, — продолжала она, — долго ли разбиться? Люди к ней одно лишь словечко дурное приложат, а уж отцу с матерью хоть умирай от стыда. Оттого я теперь и жильцов не пускаю. Было дело, взяла одного — показался мне набожным да святеньким, так и тот вышел подлец подлецом. Вон, видел, как на стенке-то узоры — это все его старания. Бывало, что утром, что вечером — сидит тихохонько-смирнехонько, имя бога Рамы твердит да святые травы воскуряет. Вот, думаю, и ладно: и в доме благолепие, и нам от него честь и душевное спасение… Как мне было знать, что после век буду каяться! Ах, что выдумал! Будь жив тхакур-сахиб, всю бы шкуру с него спустил. На взгляд-то праведный да святенький, а душой черным-черный — ни дать ни взять огарышек от благовонной палочки! Все доченькой ее звал да лоб ей мазал пеплом священным. А потом и показал себя. На минутку я вышла, а он хвать ее за руку, рот зажал, да и поволок. Насилу-то она вырвалась, ко мне бежит. «Мамочка, говорит, сегодня же прогони из дому этого дяденьку». Ну, вижу, пришла беда, избавляться пора. А понимаю: шум-то подымать не след, после сплетен не оберешься. Сердце и придержала, но в тот же вечер говорю поганцу этому — так и так, мол, из деревни приедут родственники, изволь-ка до рассвета собрать узелок, да и прощай. Он и не пикнул — почуял, видно, что недолго и туфлей по роже схлопотать. К утру и след его простыл!..
Я снова глянул в глаза тхакураин: нет ли все же в них упрека за старое или хоть тайной насмешки? Нет, они смотрели на меня с искренним простодушием. И мне подумалось — неужели еще через десять лет она, по доброте души, так же легко забудет происшествие с этим святошей и при случае с тем же радушием, как и меня, станет поить его чаем? Или, может быть, честь дочери для нее дороже собственной?
— Не могу выразить, бхабхи, как мне жаль тхакура-сахиба, — заговорил я, по-прежнему чувствуя себя неловко от смущения. — Кто мог подумать, что он уйдет от нас так скоро… Он был совсем еще не стар. Конечно, будь он жив, вам не пришлось бы переносить такие лишения.
— Разве при нем посмел бы кто-нибудь даже глянуть на бедную девочку? — откликнулась тхакураин. — Разве не вырвал бы он глаза обидчику?
Мое смущение все росло. Не хочет ли тхакураин этими словами на всякий случай припугнуть меня? Видимо, она поняла мое душевное состояние и поспешила добавить:
— Когда вы с Арвиндом жили рядом, мне и горя не было. Мало ли как могут пошутить между собой деверь и невестка. Но доведись до беды, разве вы позволили бы кому-нибудь чужому обидеть свою бхабхи или ее дочку? А нынче пусто кругом, ни одной близкой души, не на кого положиться. Об одном день и ночь молю всевышнего: «Спаси от напасти дочку мою дорогую, пошли ей опору и защиту, а там мне и смерть не страшна». Но пока нет в этом доме хозяина, не хочу умирать. Что на том свете отвечу я тхакуру-сахибу — что бросила дочь на произвол судьбы? Ох, как вспомню, чем кончила эта срамница окаянная, Хуршид, так и душа замрет!
— Ты ведь хотела что-то сказать о ней, — напомнил я тхакураин. — С ней случилось что-нибудь?
