— Лучше бы тебе и не спрашивать, лала! — Глаза тхакураин расширились, будто перед ней раскрывалось какое-то жуткое зрелище. — Это страх один, что было! — По лицу ее прошла незримая тень минувших несчастий. Голос ее сделался глухим, и она подвинулась ко мне поближе. — Месяца два или три никто и не догадывался. Только мы удивлялись — отчего это вдруг она оставила свое нахальство и за деньгами приходит тихая, словно мышь, еле шепчет. Вот стала она опять ходить по квартирам, тут мать Гопала как глянула на ее живот, так враз все и смекнула. Ты ведь знаешь, мимо нас и муха не пролетит. А когда дознались о том мужчины, зашумели и тут же пошли наверх, к мияну. Такое тут поднялось, сказать тебе не могу! Либо, говорят, сейчас же отправляй свою дочь к тому, от кого у нее прибыль, либо сам убирайся вместе с ней, куда хочешь… Но ты ведь знаешь этого старого скареду — разве он уйдет по своей воле? Уж коли из самого Пакистана притащился сюда за своим добром, так неужто теперь от него отступится? Нет, говорит, у моей дочери ничего такого, да коли и было бы что, так вам что за дело? Не могу я дочку от себя отпустить и сам свой дом не брошу. Только, говорит, мертвым можете меня отсюда вынести. Тут уж наши мужчины и взъярились, так намяли старому бока, что дальше-то и некуда! Все прошлые грехи ему припомнили и наперед науку преподали. А Бантасинх так даже бороду ему вырвал! Да… А ему хоть бы что — опять упирается: нет, говорит, некуда мне дочку девать, да и сам я от дома своего никуда не пойду…
— Вот оно в чем дело!
Я представил себе дикую расправу над старым музыкантом, и у меня мурашки поползли по спине.
— И в другой раз опять такая свара началась. Снова он уперся. Тогда мужчины дали ему срок — если, говорят, до утра ты никак с этим делом не покончишь, пеняй на себя. Ни за что, говорят, не позволим гулящей девке жить вместе с нашими женами и дочерьми. А нас всех страх берет — вдруг за мияна вступятся мусульмане из соседнего переулка, то-то пойдет резня! Ночью никто, почитай, и не спал. Я и двери заперла на все засовы. Да только как утром-то все поднялись, тут и узналось, что девка эта совсем куда-то пропала. Ушла и отцу не сказалась. Можно ли так? Ведь весь день он, поверишь ли, плакал навзрыд, как с ума спятил, по голове себя колотил… Кто говорит, что в Джамну она кинулась, кто говорит — в Пакистан сбежала со своим хахалем. Каждый свое толчет!.. Ну, как ни так, мы уж и тем довольны, что до резни не дошло, не одного бы небось убили!..
— А что же миян? Что-нибудь узнал о ней?
— Куда! Он и из конуры-то своей с неделю не вылезал. Все лежал да плакал. Даже жалко его стало — ну что бы этой потаскухе и отца с собой не прихватить, раз уж надумала уйти? На кого она его бросила, старье этакое, кто ему станет печь лепешки?.. Ну вот, а после, слышим, хватил мияна паралич, ничего не может: ни встать, ни сесть, ни поесть, ни попить, уж не говорю чтобы на ситаре играть… Теперь вот вроде ожил немножко, опять начал бренчать. А лепешки ходит есть к споим друзьям — мясникам, в лавку. Бывает, всю ночь пробренчит на ситаре — ни своего, ни чужого сна ему не жалко. Только нынче никто ему и слова не скажет. И он ни с кем в доме не разговаривает… А все же каждый месяц ходит по квартирам со своей тетрадкой — станет этак молча у двери и стоит. Я говорю, он помирать станет, так и в тот день соберет с людей деньги, чтобы утащить с собой в могилу. От всего, проклятый, откажется, только не от этих денег… А вот я хочу спросить тебя, лала: когда помрет миян, будут с нас брать квартирную плату? Как думаешь, дом этот нашим станет или все равно властям надо будет платить? Я вот, к примеру, уже за полгода задолжала. С той поры как ушел от нас тхакур-сахиб, мы дай бог два раза в день лепешки едим. Из чего уж тут отдавать за квартиру?.. Ох, этот миян, ведь это он наслал погибель на мой дом, теперь он для меня все одно что злой дух. Как помрет, на радостях пожертвую в храм целых пять пайс…
Даже яркий, солнечный полдень казался в этой комнате серым и унылым, словно дождливый вечер. И сама комната выглядела теперь совсем жалкой, пустой и заброшенной.
Со стаканом молока в руке вошла Нимма. От уличного зноя лицо ее разрумянилось. Часть пуговиц на ее рубашке была не застегнута — она все еще, как ребенок, не стыдилась своей наготы. Взяв стакан из рук дочери, тхакураин посадила ее возле себя.
— Ну, дурашка, признала нашего квартиранта?
Нимма смущенно улыбнулась и кивнула головой.
— Еще бы ей не признать! — сказала тхакураин. — Коли ты, лала, забыл нас, так на тебе и грех. А мы разве можем тебя забыть? Вот вам с Арвиндом совестно — как уехали отсюда, так ни разу нам и не написали. Конечно, ведь вы все с иностранцами знаетесь. До нас ли вам!
Нимма с любопытством посмотрела на меня. Видимо, она впервые видела человека, который «знается с иностранцами».
— Приготовишь, дочка, чай для него или уж мне пойти?
Нимма сразу поднялась со своего места.
— Я сама, — ответила она и ушла в соседнюю комнату, прихватив с собой молоко в стакане.
